Исход
Шрифт:
— В машину!
Игнат стоял справа от машины, а стреляли слева, и это его спасло. Пуля срикошетила о капот «Фалькона» и прошла в нескольких сантиметрах от локтя Игната, а он еще секунды две стоял, не понимая, что происходит.
— Игнат, в машину, что ты стоишь! — заорал Миша и сам повернул ключ в замке зажигания. И вместе с машиной проснулся Игнат — бросился на сиденье, сразу утопил педаль в пол и рванул задним ходом от перегородившей дорогу лиственницы. Вслед еще раз выстрелили. Пуля прошла мимо.
Влетели
Торопливо перенесли вещи в один из незаселенных домов. В коттедже Миши и Карловича зажгли и поставили на подоконник свечки — чтобы, если придут ночью, сначала — туда.
Спали по очереди, сменами. Когда пришла пора Винеру и Карловичу, Игнат отправил Олю спать, а сам отвел Винера в сторону.
— Спасибо. Ты мне сегодня жизнь спас.
— Нет. Хотели бы убить, обоих бы грохнули. Пока просто пугают, надеются, что уберемся. Но если и дальше в стране так пойдет… просто почикают.
— Надо уезжать.
— Мне некуда.
— Нам тоже.
С этого дня трения между ними прекратились. Угроза сплотила их, в ее свете предыдущие разногласия стали казаться мелочами. Они по-прежнему сталкивались краями непростых характеров, но теперь от этих столкновений не было искр.
Антон сидел на кровати и пил коньяк, пока Зыков рылся в комоде, выставив в сторону Кошелева объемный, бабий зад с просвечивающей сквозь тонкую ткань брюк линией трусов. Потел Зыков как свинья. Белая рубашка на его спине, груди и вокруг подмышек пошла пятнами, и, проходя мимо Антона, Зыков всякий раз обдавал его облаком тяжелого тошнотворного запаха, вдвойне противного от угадываемого в шлейфе «Armani Code».
— А ты помочь мне не хочешь? — раздраженно спросил Зыков.
— Я уже везде смотрел, — в сотый раз ответил Антон.
Шерстили квартиру Имомали на Профсоюзной. Искали давно понравившиеся Зыкову четки с вкрапленными бриллиантами, древние, приносившие, по словам Имомали, удачу. Зыков в последние недели, подставив Имомали и зная, что тот обречен, только и мог думать что об этих четках.
— Самому ему не сильно они помогли… Так он их, с другой стороны, и не брал в последнее время. И вот, видишь чем закончилось. Их точно стырить не могли?
Точно. Квартиру взломал Антон, тело выносили тоже при нем, а потом он сразу ее опечатал.
— Думаешь, вот, Петр Вадимыч, дурак старый, повелся на эти четки… Это не из-за камешков. Скоро камни на хлеб менять будем, камней будет — хоть дачу строй… А в четках этих сила, она важнее…
По комнате гулял ветер — уходя два дня назад, Антон открыл все форточки, чтобы ушел трупный запах, и теперь о смерти Имомали напоминало только высохшее багрово-коричневое пятно на белом
Зыков бросал на пол глаженые квадратные пласты постельного белья. Нашел пакет с купюрами по пятьсот евро, заржал:
— Как ни поднялся, а в душе так и остался торгаш с рынка. Натуру не обманешь! Гляди, бабки держал под простынями!
Кряхтя, Зыков поднялся с колен. Взяв одну простыню, утер пот с лица. Взгляд его остановился на семейной фотографии, совсем свежей. Он поднес ее к глазам и стал изучать, впитывая каждую деталь.
— Когда ж ты успела так подрасти, Светочка?.. Вот кому бы я вдул, Антошка, вот кого я бы позюзюкал многократно… Она ж свеженькая вся, крепенькая, кожица гладкая… Вот бы жопку покусать, а?
Он сглотнул слюну и почесал себя внизу брюк.
Слава богу, думал Антон, девчонка с матерью в Лондоне. Рассказала ему об этом Маша Кирова, с которой он сдружился. Постели в их дружбе не было, сцепились характерами и одинаковой оценкой происходящего. Держались друг за друга, как утопающий за обломок корабля, интуитивно, без надежды уцелеть в шторм.
Зыков ударил рамкой об угол комода, жалобно звякнуло треснувшее стекло. Он вытащил фотографию и сунул ее во внутренний карман висевшего на стуле пиджака.
В этой спальне искать больше было негде. Зыков пошел во вторую, но по пути завернул в детскую, откуда вскоре донеслось его тяжелое пыхтение.
Мерзость какая, равнодушно подумал Антон и приложился к бутылке. Хороший коньяк пил Имомали.
По улице прошел отряд снежков, слышно было, как они рычали гимн — «мае ате-е-ечество!!». Тьфу, срамота какая.
Антону было скучно. Бугрима перевели на север, добивать вьетнамцев, Ксюшка пряталась с самой ночи Единения, и он спивался, сам пугаясь скорости процесса, но обуздать себя не мог, как не смог бы остановить надвигающийся паровоз упертыми руками.
Шаги Зыкова показались ему мягкими, даже вкрадчивыми. Но это не может быть Зыков, вот же он, пыхтит в детской! Антон поставил бутылку на кровать, спокойным и медленным движением достал пистолет и поднялся с кровати, придержав матрац ладонью, чтобы не скрипнул.
Осторожно вышел в коридор. Квартира была большая, в десяток комнат, и звуки чужих шагов доносились из прихожей.
Выглянув туда, Антон увидел темноволосую девушку в джинсах, футболке, кедах и с рюкзаком за плечами. На рюкзаке были нашивки — одна с Юнион Джеком, вторая — с Биг Беном. Господи, да я же ее знаю. В мае, сто лет назад, в другой жизни, следил за ней, «вел» до «Коломенской». Девушка повернулась к нему и тихо охнула от неожиданности, прикрыв рот ладошкой. Антон поднял пистолет вверх и раскрыл ладонь второй руки — спокойно, ничего не сделаю.