Исход
Шрифт:
Злоба толпы обернулась к ним. Саша и Сергей встали по бокам от Глаши, орали в ответ на крики толпы, самым резким Саша совал в живот пистолет, Сергей — нож, и вдруг порезал какую-то тетку, не нарочно, и она заорала; крик стал сигналом для толпы, толпа задергалась, забушевала, волны движения пошли по ней. Люди стали бить друг друга локтями, шипеть.
Глаша увидела впереди заграждение — оставалось метров пять. Встретившись с сочувственным, как ей показалось, взглядом молоденького мента, она вытащила талон и стала
Глаша пронзительно закричала, вцепилась в руку вора зубами, и тут ее еще раз ударили, в висок. Она выпустила сына из рук и упала на корточки, а воронка толпы затянула назад Сашку и Сергея.
Толпа сомкнулась над Глашей, ее обступили со всех сторон, стали давить, и ей пришлось собраться, чтобы не потерять сознание. Кто-то наступил Никите на руку, и он закричал. Она хотела защитить сына, но ее толкнули назад, наподдали под ребра, и строй чужих ног, как страшный лес, вырос между ней и сыном.
Глаша страшно заорала, и, расталкивая эти ноги, озверев в попытке добраться до своего ребенка, все-таки прорвалась к Никите, испуганному, озиравшемуся по сторонам, смятому людьми. Она схватила его и поднялась с ним, и заплакала, тогда заплакал и он. Глаша прижала его к себе и пошла в другую сторону, к выходу, успокаивая себя тем, что главное — не билеты.
Толпа не пускала ее, и тогда она, развернувшись, рванулась вдруг опять к проходу. И столько воли и силы было в ее рывке, что она пробилась сквозь это плотное людское море, и прошла через ограждение и майора к вагонам, и ни охранники, ни снежки не посмели ее остановить.
Она вдруг оказалась на свободном участке, рядом никого не было, редкие пассажиры разбредались по поездам, а толпа, частью которой она была всего миг назад, так же гудела, переливалась, роптала позади.
У Глаши не было талона, но это было меньшее зло. Она прошла сюда и была уверена, что теперь вывезет сына из этого чертового города, чего бы ей это ни стоило.
— Прорвемся, — прошептала она сыну древний девиз, невесть как всплывший на поверхность памяти. Так любил говорить ее отец.
— Прорвемся, — повторил Никита.
Она вспомнила о Сергее и Сашке. Что с ними?
— Будь с ней… Ты за нее отвечаешь, понял? Иди, у меня еще дела! — орал в это время один другому. Они подошли к самому ограждению, вцепились в него, и теперь ясно было, что пройдут. — Я позже приеду… Иди…
Он сжал плечо друга, потом пошел спиной назад, чтобы дать товарищу место для прохода. Тот прошел, и за ним пошел еще кто-то, и толпа стала теснить Сергея назад.
Глаша обернулась и увидела, как Сашка протискивается в проход, выдирая куртку.
Он пошел к ней, пытаясь на ходу отдышаться.
— А где Сергей? — спросила Глаша, но уже все поняла.
— Он
Бросил тебя, как я и предупреждал.
— Какие дела? Какие дела, что ты говоришь?!
— Глаша, уже все! Пойдем в вагон!
Одни, одни, остались одни.
Она обуздала себя, понимая, что нервом ничего не изменить.
— У меня нет талона.
— Договоримся, — улыбнулся Сашка.
Я могу увезти их куда хочу. Мы будем вместе. Все устроилось как должно быть.
До ВДНХ доехал на метро. Оно продолжало работать, но поезда ходили редко, платить за проезд нужно было тут же. Хорошо хоть теряющими смысл деньгами. Он отдал контролеру на входе восемьсот рублей и сбежал вниз по зубчатым ступеням застывшего эскалатора.
Страшно было до чертиков. По улицам шастали патрули, и он невольно ускорял шаг, прятал глаза и жался к стенам, когда видел их. Чудом пронесло.
У стоянки пригородных автобусов было сложнее. За деньги везти не хотели, топливных талонов, золота или продуктов с собой у него не было. Сергей пожалел, что перестал бриться — покрывавшая щеки щетина придавала ему разбойничий вид.
— Куда вам? — спросила крашеная дама из окошка фиатовского микроавтобуса.
— В Подмосковье, Шолохово.
— Зачем?
— У меня там мать.
— Там — где?
Сергей не хотел отвечать, но женщина спрашивала явно со своей целью.
— Котовского, двадцать четыре.
— Хрущевки желтые? — Она заулыбалась.
— Да, — ответил Сергей.
— Стрелять умеешь?
Он ответил утвердительно. Она качнула головой, и Сергей не сразу понял, что тетка предлагает ему сесть.
Ехал сзади. В пути тетка объяснила: ехать страшно, повсюду бандиты рыщут. Бросают «ежа» на дорогу, пассажиров забивают, головы рубят лопатами, чтобы патроны не тратить.
— А мне, — говорила тетка, весело глядя на дорогу, — как раз сегодня край — в Москву. Случись что, какие из нас с Петровичем вояки, правда, Петрович?
Пожилой водитель, нервно вцепившийся узловатыми руками в руль, недовольно покачал головой. Его достала и тетка, его начальница, и необходимость рисковать жизнью ради ее дел.
— Значит, так, Сереж, что начнется, я тебе сразу вот такую штуку дам, — она полезла под сиденье, где у нее стояла сумка, и достала «Стечкина», — и в твоих интересах будет нас защищать, ферштейн? Я-то сама не умею, а Петрович лет десять как не стрелок.
Она прыснула, Петрович поморщился.
Выехали из Москвы. Все вокруг выглядело вымершим. Заправки вдоль дороги не работали. Стекла магазинчиков были разбиты. Изредка на обочинах попадались остовы сгоревших машин, легковых и большегрузов.