Исход
Шрифт:
Она терпела его три минуты и попросила уйти. Он стал лезть к ней руками, она отбила, он рассвирепел. Потянулся к ней, и она дала пощечину. Могла, конечно, уложить сразу, но ей надо было, чтобы все слушали — и понимали.
Голупа в ярости опрокинул стол, стал теснить ее к стене и крикнул, чтобы закрыли дверь. Он шел на нее, а мужики окружили их и стали хлопать — раз, раз, давай, Голупа!
Она пятилась до стены, и Голупа заулыбался, и тогда она начала его бить. Его считали самым сильным в банде, за габариты, боец был
— Смотрите, уроды! Следующего убью. Понятно?
Стояли и молча смотрели на нее.
Она вытащила из Голупы нож, и великан упал на пол, хватая себя между ног и вереща из-за крови на пальцах. Мария вышла. Она направила нож выше и вбок, и то, что казалось ударом в мошонку, было на деле глубоким и кровавым порезом задницы.
Вечером, у себя, не раздевалась, зная, что Паша придет «рулить проблему». Она выбрала старый деревянный дом на окраине Яшина, а все из головинской бригады селились в хоромах цыганского поселка.
Яшин был город-призрак. Людей, кроме банды Головина и трех десятков «обоза» со шлюхами, слугами и официантами, в городе не осталось. Бомжей и сумасшедших отстрелили для чистоты. Когда начался бардак, Голова-старший натащил в лесные схроны тонны продовольствия, одежды, спичек, батареек, бинтов и сухого спирта, — всего, что стало валютой. Запасы менял на оружие, готовясь уничтожить «Зарю», но пока не считал себя готовым.
Она сидела у окна при свете свечи и смотрела на пустую, темную улицу, ожидая, пока прискачет Паша.
Мария видела по глазам, как он ее хочет. Но он был из избалованных мальчишек, ждавших, пока девушка упадет в ноги, признается в любви и потащит в постель. А сам не решался, оставаясь ребенком. Злым и капризным, выдирающим у мухи ножки и крылья, чтобы посмотреть, что дальше.
Из темноты донесся перебор копыт, дробный и медленный. Паша приехал со всем отрядом. Спешился у ворот и вошел. Отряд остался.
Паша поздоровался, сел и стал без конца поправлять падавшие на глаза волосы. Она предложила чаю. Он положил на стол руки и сцепил ладони.
— Они злятся, что их баба опустила.
Она ответила движением губ, намеком на улыбку.
— Мне не надо, чтобы у меня в отряде, между людьми, напряги были.
— Мне тоже.
— Ты их создаешь, Маша.
— Мне уйти?
— Ты лучший боец, как я тебя отпущу? Да и поздно уже. Какими они теперь вояками будут? Я все думал, когда ехал…
— Что надумал? — спросила Маша, а он опустил глаза.
Паша стал тереть пальцем о ладонь, сильно, до скрипа. Потом посмотрел на Машу и пожал плечами, подчеркивая, что у него нет выхода.
— Или я, или все, Маша.
Он дал
И опять внутренний голос, который диктовал все решения последних месяцев, сколь бы глупыми они ни казались, прошептал: ты должна остаться. Мы недалеко от цели. Мы прошли почти весь путь и сейчас не можем свернуть из-за твоей нерешительности. Это всего лишь мясо, Маша. Он будет пользовать твою плоть, но ты сохранишь душу. У тебя есть предназначение, и оно выше тебя и твоих желаний, и сейчас я говорю тебе — выживи.
Ее молчание длилось долго, и Паша чувствовал растущую обиду. Ему казалось, и он даже представлял, пока ехал, Маша бросится ему на шею и признается, что сама хотела быть с ним, но не знала, как сказать, а сейчас каждым мигом длящейся паузы она показывала, как он ей противен.
— Ну? — спросил он холодно, стараясь не смотреть на Машу.
— Я буду с тобой.
Ради нас с Сергеем. Чтобы выжить.
Он отпустил людей и попросил вина. Для нее это было деловое решение, а Паша влюбился. Они стали жить вместе, и это успокоило отряд.
Она подбивала Пашу выступить против «Зари», пока там было всего полторы сотни людей, почти без оружия. Ею не двигала ненависть к Крайневу. Мир поменялся с того времени, когда он на нее покушался, какое там, мир вообще перестал быть. Но у него была жена, и сын, и придуманные обязательства, и это мешало ему быть с Машей. Она не хотела боли его близким. Но понимала, война — лучший выход из любой ситуации, короткий и четкий ответ на все вопросы, а она устала ждать и хотела уточнения всего — жизни, любви, отношений.
Загадка предназначения мучила ее. Она не любила загадок и хотела ясности.
— Хитрая сволочь, — протянул Головин-старший, глядя на шахматную доску. Он был сед, стар и величав, и при взгляде на него на ум приходило слово «патриарх». Седые волосы зачесывал назад, но они не держались и распадались на пробор. На его носу, крупном и мясистом, покоились очки в тяжелой старомодной оправе.
— Почему? — спросил Паша, не из интереса, а потому, что отец ждал, чтобы Паша спросил. Паша с детства изображал папину публику.
— Собирает земли вокруг себя. Как Карл, Дмитрий или Тиберий. Идет первичное накопление материала. Биологический закон — сильнейший расширяется. Только так выживают.
— Я могу на него сейчас напасть.
Паша, как пришел, стоял в дверях, ожидая, когда отец предложит сесть. Тот не предложил, а садиться самому сейчас было уже глупо.
— Никто на них нападать не будет, Павлик, мы уже проиграли. Можем мир с ним заключить. Расширение, Паша, расширение.
— Чего ж мы тогда не расширялись?