Исход
Шрифт:
— Я тебя люблю, Дов. Я не стыжусь и не боюсь признаться, что хочу быть твоей.
— А я не стану этого делать, — ответил он.
Они помолчали.
— Ладно, давай вернемся, — сказала Карен с горечью.
Китти изъездила Израиль вдоль и поперек и хорошо знала, как живет молодежь в новых поселках. Отправляясь в Нахал-Мидбар, она понимала, что ничего хорошего не увидит, но все-таки у нее сжалось сердце, когда она увидела эту адскую печь под носом у свирепых головорезов.
Карен повела Китти по кибуцу, с гордостью
— Через пару лет, — мечтала Карен, — везде будут деревья и цветы. Лишь бы хватило воды.
Спасаясь от беспощадного солнца, они забрались в палатку, где размещалась санчасть Карен, и напились воды. Из палатки открывался вид на колючую проволоку и окопы. Часть молодых кибуцников работала в поле на солнцепеке, другие их охраняли. В одной руке меч, в другой — плуг. Так когда-то восстанавливали стены Иерусалима. Китти посмотрела на Карен. Девушка так молода, мила. Несколько лет в этом аду — и она состарится.
— Ты действительно собираешься домой? Не могу поверить, — сказала Карен.
— Я попросилась в отпуск на год: ужасно соскучилась по дому. А теперь, когда и ты уехала… Почему бы мне не пожить в свое удовольствие? Может быть, я еще вернусь в Израиль, но пока не знаю.
— А когда ты уезжаешь?
— После Пасхи.
— Так скоро? Это ужасно, Китти.
— Ты уже взрослая женщина, Карен. У тебя целая жизнь впереди.
— Я не представляю, как жить без тебя.
— Мы будем переписываться. Кто знает, может быть, после четырех лет на этом вулкане мне станет скучно в тихом месте.
— Ты обязательно вернешься, Китти.
Китти улыбнулась:
— Время покажет. А как поживает твой Дов? Я слышала, он уже кончил институт.
Карен не стала говорить, что Дова посылают в Америку, знала — Китти примет его сторону.
— Дова направили в долину Хулы. Там прокладывают каналы и делают дренаж, чтобы спустить воду в Тивериадское озеро.
— Дов стал важной шишкой. Мне о нем рассказывали удивительные вещи. Он сможет приехать сюда на Пасху?
— Боюсь, что нет.
Китти щелкнула пальцами.
— Слушай, у меня идея! Иордана пригласила меня на Пасху в Яд-Эль, и я обещала приехать. Дов работает где-то там рядом. Почему бы и тебе не выбраться в Яд-Эль?
— Я должна провести Пасху в своем кибуце.
— Проведешь ее там еще сто раз. А мне это был бы такой подарок на прощанье!
Карен улыбнулась:
— Ладно, приеду.
— Чудно! Ну, теперь расскажи — как он, твой кавалер?
— Он хороший… мне кажется, — глухо пробормотала Карен.
— Вы что же — поссорились?
— Разве он станет со мной ссориться? Он, Китти, иногда такой благовоспитанный, что
— Понимаю, — сказала Китти, подняв брови. — А ты уже взрослая восемнадцатилетняя женщина, не так ли?
— Я не знаю, что делать, Китти. С ума схожу, как только подумаю о нем. А потом он приезжает, и каждый раз — это его треклятое благородство. Его могут отправить куда-нибудь, прежде чем мы успеем пожениться. Я хочу отдаться ему.
— Ты его очень любишь?
— Просто умираю. Плохо, что я так прямо говорю об этом?
— Нет. Разве бывает большее счастье, чем так любить?
— Китти… Мне ужасно хочется быть с ним. Это плохо? Это плохо?
Китти вспомнила, как она говорила Ари о непорядочности Иорданы из-за тех счастливых минут, которые та тайком проводила с Давидом. Как часто потом она жалела об этих словах. Давид уже три года мертв, а Иордана все еще не оправилась от горя и, пожалуй, до самой смерти не оправится. Сколько дней осталось Дову и Карен? Этот народ по ту сторону проволоки — разве он даст пожить? Карен… ее дорогое дитя.
— Люби его, родная, — сказала Китти. — Люби всей душой.
— О, Китти!
— Да, дорогая, отдайся ему.
— Но ведь он боится.
— А ты сделай, чтобы не боялся. Ты его жена, и так это и должно быть.
Китти почувствовала странную пустоту в душе: она навсегда отдает Карен. Девушка положила руку ей на плечо.
— А ты, Китти, почему не поможешь Ари?
У Китти дрогнуло сердце, когда она услышала это имя.
— Это, Карен, не любовь, когда один любит, а другой нет.
Обе долго молчали. Китти подошла к пологу, выглянула из палатки. Ее тут же окружил рой мух. Она рывком обернулась к Карен:
— Не могу уехать отсюда и не сказать… Я больна от того, что ты подалась в это гиблое место.
— Надо же кому-нибудь защищать границы. Неужели я могла сказать: пускай едут другие?
— Этому твоему Нахал-Мидбару всего три месяца, а вы уже похоронили парня и девочку после стычки с фидаинами.
— Мы, Китти, смотрим на это по-другому. Верно, двоих убили, но зато к нам приехали еще пятьдесят человек, да еще пятьдесят строят новый поселок в пяти километрах отсюда. И это только потому, что мы сюда приехали. Через год у нас тут будет дом для детей, тысяча дунамов под пшеницей и хлопком.
— А еще через год ты начнешь увядать. Будешь вкалывать по восемнадцать часов в сутки, проводить ночи в окопах. Вам с Довом никогда не дадут здесь больше, чем комнатенку восемь на десять шагов. Даже штаны и юбка не будут принадлежать вам.
— Ты не права, Китти. У нас будет решительно все.
— Включая и четверть миллиона арабов, готовых перегрызть вам глотку.
— Мы не питаем вражды к этим несчастным, — ответила Карен.
— Они сидят взаперти, как звери в клетке. День за днем, год за годом смотрят, как зеленеют ваши поля.