Искатели
Шрифт:
Он позабыл сейчас о всех обидных обвинениях Потапенко и о главном инженере, ждущем его ответа, ему важно было знать: кому нужен его прибор.
Главный инженер улыбнулся, прикрыл рот рукою, строго покашлял.
— Не говорите ему, Виктор Григорьевич, а то нашлет еще просителей.
— Не беспокойтесь, сами найдут… — сказал Андрей. — Неужели вы не понимаете, что многие нуждаются в этом приборе? Жизнь заставит нас…
Сегодня вы отобьетесь от моряков, завтра к вам придут ваши же рабочие.
Локатор нужен! Никуда не спрячетесь от него. Вы можете
— Не будем о них препираться, — властно сказал главный инженер. — Время покажет, у кого какие были цели.
Андрей торопливо кивнул.
— Погодите, Андрей Николаевич. Мне кажется, вы как-то излишне трагически воспринимаете происходящее, — продолжал главный инженер. — Новатор поначалу свою идею всегда вынашивает в подполье. Потому что, если ее вытолкнуть на свет недозрелой, сразу затюкают. А как же иначе? Вот таких, как мы, надо убедить. Чем идея смелее, тем людям труднее отказаться от старо го. И все это время автор одинок. Бояться этого не следует. Как говорится, в корове молоко не прокиснет. Временное одиночество неизбежно и, пожалуй… полезно. И борьба до определенного момента тоже полезна.
— И то, что линии передачи в ремонте простаивают по нескольку дней, тоже полезно?
Дмитрий Алексеевич посмотрел на розовые оттопыренные уши Лобанова и жестко сказал:
— Вот вы дайте мне такой прибор, чтобы предупреждать аварии, за которые меня лупят, тогда будьте спокойны: ни одной ми нуты он у вас не пролежит.
Всех посажу вам помогать. Сам пойду к вам лаборантом работать.
— Так, — сказал Андрей вставая. — Значит, необходимость нового вы определяете тем местом, по которому бьют… Имейте в виду, бьют вас или не бьют, примете вы заказ или нет, локатор будет сделан. Не у вас, так у моряков. — Он положил на стол туго сжатый кулак. — Костьми лягу, а сделаю.
Посмотрим тогда, как будет выглядеть ваша инженерная репутация.
Главный инженер задумчиво рассматривал кулак Андрея, точно оценивая его силу…
— Вот это серьезная угроза, — ответил он, неожиданно улыбнувшись.
Удивительно обезоруживающая улыбка была у этого человека. Или только на Андрея она так действовала?
Андрей доверчиво раскинул руки, раскрасневшееся потное лицо его дышало азартом.
— Да что мы, в самом деле, не инженеры, что ли! Давайте я вам сейчас притащу свои расчеты. Посмотрим.
— Вопрос слишком серьезный, — холодно сказал Потапенко, упорно избегая обращаться к Андрею. — Надо создать авторитетную комиссию.
Андрей не удержался:
— Ха!.. Во главе с профессором Тонковым?
— Ничего, как-нибудь разберемся сами, — сказал главный инженер. — Крупные и мелкие дроби проходили. Тем более что ваш Тонков, кажется, не очень-то объективен.
«Что, не вышло? — подумал Андрей. — Не такой-то уж простачок наш главный».
— Подавайте сюда ваши бумаги, Андрей Николаевич, я дома посмотрю, подготовлюсь, чтобы не задавать вам глупых вопросов. — Говоря это, главный инженер придвинул к себе календарь и
Андрей видел, как вверх ногами к нему из-под кончика пера побежали слова: «А. Н.
– локатор — отзыв». Кончик пера повертелся в раздумье на точке и скользнул дальше: «Лобанов — Потапенко (?)». Вопросительный знак тревожно выглядывал из скобок, нависая над обеими фамилиями.
Лиловая папка, принесенная Лобановым, была отложена в проволочную корзиночку, куда главный инженер складывал текущие бумаги. К вечеру их скопился целый ворох, они завалили папку Лобанова — срочные, важные, категорические. Они требовали немедленного решения, о них нельзя было забыть.
После приема посетителей началось совещание с энергетиками заводов, потом слушали доклад управляющего стройтрестом; весь день в кабинете толпились люди. Прибыли вагоны с оборудованием — его необходимо немедленно распределить. Со станций поступили жалобы на торф — слишком влажный; трансформаторщики просили разрешения заменить одну изоляцию другой. Звонили из горкома партии, из Москвы, звонил администратор гостиницы: Жена директора бельгийской фирмы жалуется, что у нее в номере тускло горит лампочка. И в цепкой памяти Дмитрия Алексеевича разговор с Лобановым отодвигался все дальше, в опасный разряд тех дел, которые подождут.
В восемь вечера явился последний посетитель. Это был главный инженер одного из крупных текстильных комбинатов города. Оба главных знали друг друга много лет. Их отношения принадлежали к той распространенной категории служебной или деловой дружбы, когда хорошо изучил человека, много раз выручал его в тяжелые минуты, уважаешь, любишь его, но никогда не был у него дома, не имеешь понятия, где он живет, есть ли у него жена, дети…
Дмитрий Алексеевич первый раз за день потянулся в кресле.
— Затащила меня недавно жена в Дом композиторов на творческую дискуссию, — неторопливо рассказывал он, наслаждаясь передышкой. — Я в музыке профан, сижу ушами хлопаю. Но дело не в этом. Понравился мне тон, сама система обсуждения, пони маешь, Ираклий Григорьевич, очень как-то по-дружески вправляли мозги автору. Причем без всяких протоколов, голосования, если хочешь, по-семейному, в хорошем смысле этого слова. Советовались, вместе думали, что бы там сделать со звучанием какой- то темы. Я позавидовал. Нам бы с тобою такой дом. Куда бы люди незавидной специальности нашей — руководители — могли бы зайти, посидеть, побалакать.
Ираклий Григорьевич, толстый седеющий грузин, полузакрыл масляно-черные глаза.
— Казанская сирота. У тебя, верно, очень много свободного времени.
Слишком много. Тебя, верно, мало ругают. Совсем мало. Композитор дома сидит.
Пишет. А ты на людях. Советуйся с ними, пожалуйста. Директор у тебя есть?
Парторг есть? Помощник, за мы есть? — Он горестно зажмурился. — Мне, дорогой, некогда все их советы выслушивать. А тут еще ехать в твой клуб.
Впрочем, особо противиться Ираклий Григорьевич не собирался. Клуб так клуб. Пожалуйста, с пивом и с блинами.