Искатели
Шрифт:
Анечка закурила, помахала спичкой:
— Я провожу Андрея Николаевича и зайду.
— Андрей Николаевич — мой гость, я провожу его сам.
— Послушайте, Смородин, — вставая, сказал Андрей, — отдайте мою тетрадь, модель, и закончим на этом.
— Как хотите, — обиженно проговорил Смородин и порылся среди бумаг на столе. — Куда она подевалась…
— Час назад материалы лежали здесь, — сказала Анечка. Она быстро пересмотрела бумаги, выпрямилась, внимательно взглянула на Смородина.
Андрей подошел вплотную к Смородину, взял его за отвороты пиджака и, медленно раскачивая, с холодной учтивостью сказал:
— Будьте
Смородин попробовал улыбнуться:
— Что же вы, драться со мною будете?
Пожилая чертежница застыла с рейсфедером в руке, испуганно полуоткрыв рот. Анечка спокойно курила.
— Драться не буду, я вас просто изобью, — отпустив Смородина, сказал Андрей с такой серьезной убежденностью, что Смородин торопливо выдвинул ящик и, воровато бегая глазами, протянул Андрею пакет.
— Ох, и достанется мне от шефа! — Он засмеялся, делая вид, что ничего не произошло, в глазах же сохранялось испуганное и злое выражение. — Это он просил меня помочь вам в порядке содружества. Правильно говорил Евгений Онегин: содружество нам будет мукой. Анечка, вы свидетельница. Меня под угрозой физического воздействия…
Андрей вышел не прощаясь. Во дворе института он спросил Анечку:
— Смородин ваш начальник? Она кивнула.
— Достанется вам.
— При чем тут… — Она топнула ногой. Глаза ее влажно блестели. — Гадость… гадость… Фу, как нехорошо!
— Спасибо вам, Анечка.
— Куда же вы теперь с вашим расчетом? Андрей помрачнел:
— Еще не знаю.
— Обратитесь в Электротехнический. Там есть ассистент Любченко. К нему. Только не говорите, что от меня. И про Смородина. Не нужно ему ничего говорить. — Она покраснела. — Он вам сделает.
Она закинула руки, поправляя прическу. На холодном осеннем солнце, тоненькая, гибкая, как травинка, она чем-то напоминала Марину. Однако он вспомнил Марину не потому, что они с Анечкой были чем-то схожи. «Марина красивее» — вот что он подумал.
Наверно, так рождаются приметы. Стоило ему вспомнить Марину, и он увидел ее. То, что он вспоминал ее до этого десятки раз, не имело никакого значения. Он увидел ее из окна троллейбуса. Она стояла на тротуаре спиной к Андрею и смотрела, запрокинув голову, на только что отстроенный дом. На пей был знакомый Андрею темпо-синий плащ, ноги ее были чуть расставлены, руки в карманах. Погруженный в свои мысли, Андрей видел, как ее уносит назад, вместе с движущейся мимо окна улицей, — он не успел еще ничего подумать, сердце сжалось и больно ударило в грудь. Андрей рывком наклонился к окну, смяв шляпу сидевшего гражданина; затем, расталкивая пассажиров, он пробился к выходу. Сунулся в кабину, попросил вожатого остановить.
Вожатый — молоденький усатый парнишка, — не оборачиваясь, что-то сердито ответил. Андрей расслышал только «правила…». Черт бы побрал эти правила, если они могут испортить человеку жизнь. Троллейбус, медленно переваливаясь, пересекал трамвайные рельсы. Остановка была еще далеко. На счастье Андрея, троллейбус оказался старого типа, с ручками на дверях. Изо всех сил Андрей потянул на себя ручку, сдвинул створку и выпрыгнул. Дверь оглушительно захлопнулась, чуть не прищемив ему ногу. Он кое-как увернулся от грузовика и побежал назад. Вслед заливался милицейский свисток. Прохожие оборачивались, останавливались. Андрей добежал до забора у нового дома.
Огляделся — Марины не было. Рабочие разбирали
— От меня не убежишь, — сказал милиционер и крепко взял его за руку повыше локтя. Андрей, поверх его фуражки, напрягая зрение, продолжал осматривать поток людей на тротуарах. — Культурный человек, а бегаете как правонарушитель, — ворчал милиционер, выписывая квитанцию. Собрались любопытные. Они подождали, пока Андрей молча заплатил штраф, и разочарованно разошлись.
— Чего вы так мчались? — уже мирно спросил милиционер. Любопытство на его курносом, веснушчатом лице готово было перейти в сочувствие.
— Увидел человека, которого ищу, — признался Андрей. Милиционер понимающе кивнул. Смешная надежда пробудилась у Андрея.
— Девушка такая. В синем плаще. Рыжая. Не заметили? Нет, милиционер не заметил.
— Надо было мне стекло разбить и крикнуть.
— А что? Очень даже возможно, — серьезно сказал милиционер. — Раз такой случай, ста рублей не жаль. А насчет штрафа надо было объяснить мне. Я за любовь не штрафую. — Он доверчиво засмеялся. — Сам недавно получил наряд по этой самой статье.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Городское совещание работников науки и производства должно было начаться в шесть часов вечера. Андрей собирался пойти на совещание прямо из лаборатории, но Борисов уговорил его заехать домой переодеться.
В жизни Андрея одной из наиболее безнадежных, неразрешимых проблем была проблема галстуков. Он не любил носить их. Давило шею, воротничок рубахи комкался. Андрей нервничал и проклинал все на свете. Но когда с помощью отца он кое-как управился с галстуком, брови его довольно распрямились. Синий, с едва заметной красной полоской костюм сидел превосходно. Пиджак был, правда, чуть-чуть тесноват в поясе — «пополнел? сижу много?» — но зато приятно стягивал грудь, заставляя держаться прямо.
Подходя к зданию Дворца Советов, Андрей почувствовал, что не переодеться было нельзя. Обстановка торжественной приподнятости царила уже на подступах к дворцу. Одна за другой к воротам мягко подкатывали сверкающие машины; пересекая садик перед дворцом, делегаты на ходу приготавливали красные с золотом билеты. С каждым шагом поток людей густел. Стройные голубоватые ели и сам дворец, свежеокрашенный в желтое с белым, с мощной величественной колоннадой, напоминали Андрею Ленинград, Таврический дворец, давний декабрьский день. Был тогда Андрей мальчишкой и в этот день повзрослел сразу на несколько лет. Морозно стыли припушенные снегом ели.
Черная лента людей тянулась через сад, далеко-далеко по улице. Скрипел снег, люди переступали с ноги на ногу, оттирали побелевшие щеки, говорили шепотом, неслышно шевеля замерзшими губами. Скорбная тишина исходила от этого здания, заливая всю улицу, весь город, всю страну. Андрей с отцом медленно продвигались к подъезду.
Они поднялись по ступеням, навстречу им тихо звучала мелодия траурного марша. Среди цветов, сложив на груди руки, лежал Киров. Алые отблески склоненных знамен оживляли его бледное лицо. Оно не было похоже ни на один портрет: на всех портретах Киров улыбался.