Искры

Соколов Михаил

Леон вспомнил, что говорили вчера на кружке Чургин и приезжавший «учитель», Лука Матвеич, и горько усмехнулся. «Горсточка ведь нас всего, кружковцев, а мы толкуем про то, как скинуть царя, хозяев и переделать жизнь, и книжки читаем про это. Как же ты ее переделаешь, эту каторгу, если даже за получкой смотрит стражник и слова лишнего сказать нельзя, а в хуторе одного слова атамана хватит, чтобы перевести жизнь любому человеку?» — рассуждал Леон. Ему хотелось разделаться со своими врагами одним ударом, переделать судьбу-мачеху немедленно, а оказывается,

сразу этого сделать нельзя. Для этого еще не было сил, не было подготовленных людей — революционеров, не было средств, организаций, как говорил Лука Матвеич, и рабочий класс не был подготовлен. «Когда же все это будет? Неизвестно», — думал Леон, и ему вдруг расхотелось читать книги и утешать себя несбыточными мечтами.

Проходивший мимо казармы Мартынов крикнул ему:

— Чего прохлаждаешься? Полезли, гудок скоро!

Леон взглянул еще раз в сияющую под солнцем весеннюю степь, вздохнул и вяло зашагал на шахту.

Мартынов рассказал, сколько вчера выиграл в карты, и хотел похвалиться содержимым красного узелка, который он держал подмышкой, да неловко было: там в кульке у него лежал подарок — конфеты для Ольги.

— Значит, не бросаешь карты? Плохо, — сказал Леон и добавил: — Лучше уж учился бы играть на гармошке.

— А научишь? Тогда брошу, ей-богу, брошу! — бойким голосом подхватил Мартынов. — Я ко всякой игре способный, ты не думай.

Леон взглянул на него, низкорослого, полного, и подумал: «Вряд ли ты, парень, так легко расстанешься с картами». Мартынов однажды признался ему, что каждодневной заботой у него было — у кого бы выиграть полтинник, пусть даже двугривенный, чтобы купить хлеба матери и четверым братьям-подросткам. Карты у него были тайно меченные, и если он проигрывал, то только для того, чтобы отвести подозрения. И, однако, всегда был без денег: мать обшаривала его карманы раньше, чем он успевал купить монпансье для Ольги. Но сегодня он нес ей полфунта ландрина.

В нарядной, как всегда в этот час, было шумно, многолюдно и густо накурено. Но вместо коптилки сегодня здесь горела яркая электрическая лампочка, и от этого казалось, что в углах прибавилось паутины, а потолок будто развело трещинами. Шахтеры с любопытством рассматривали невиданную лампу. Слышались голоса:

— Как же она керосин сосет, леший?

— Никак. Молнию поймали — вот и горит.

Мартынов с любопытством посмотрел на лампочку и с завистью сказал:

— Вот как бы нам с тобой, Левка, такую! Хоть бы душа от копоти очистилась маленько.

Рассудительный голос ответил ему:

— На том свете очистится, парень.

Мартынов отошел в сторону и погрузился в свои думы. Ему хотелось доставить Ольге радость, чтобы Ольга посмотрела на него своими ясными, как небо, веселыми глазами, чтобы она сказала ему что-нибудь ласковое, а он скажет, что хочет на ней жениться. И он улыбнулся.

Мысли его нарушил протяжный, низкий гудок. Нарядная загудела, зашевелилась, замигала сотнями ламп, и шахтеры двинулись к подъемной машине.

2

Был

понедельник. Шахта сутки не работала. Леон хотел осмотреть лебедку, но не успел он повесить на гвоздь узелок с харчами, как явился дядя Василь. Приход его был тем более странен, что вчера они вместе были на кружке у Загородного, слушали Луку Матвеича, проводившего беседу о задачах российской социал-демократии, и обо всем переговорили, вместе возвращаясь домой.

По встревоженному лицу своего учителя, по стремительности, с какой дядя Василь пришел к нему, видно было: что-то случилось.

Оглянувшись вокруг, дядя Василь негромко сказал:

— Слыхал? — Он тяжело передохнул и не мог сразу сказать. — Слыхал, какое дело затевается? Ах вы ж, сукины сыны, негодяйские души, пралич вас убей насмерть!

— Да ты говори скорей, в чем дело?

— Ты подумай только, что они затевают, душегубы, иродово племя! Они его, — он наклонился над ухом Леона, зашептал: — порешить сговариваются! Шутка ли, а?

Леон сразу догадался, о ком говорил дядя Василь, однако, спросил:

— Кого?

— Да Гаврилыча, говорю тебе! Сейчас же ему передай! — шепнул дядя Василь и заторопился уходить. — Нет, я скорее его найду.

Леон был ошеломлен таким известием. «Убить Чургина! За что?» — думал он. В это время по вагонному буферу, что висел возле лебедки, два раза стукнули молоточком — сигнал спускать вагончики. Леон потянул к себе рычаг тормоза, и барабан лебедки стал медленно разматывать трос. Три больших новых железных вагончика двинулись вниз по уклону.

«Неужели за артели? Или за кружок? Ах, звери! Убить Чургина!» — думал Леон. Мысль об опасности, угрожающей Чургину, наставнику его и зятю, на миг заслонила собою все. Леону уже чудилось, что Чургин с окровавленной головой, мертвый лежит где-то. Но кто хочет его убить? Дядя Василь не сказал.

Заметив, что барабан стал вращаться что-то слишком быстро, Леон нажал на тормозной рычаг. Кованные железом дубовые колодки тормозной ленты плотно прижались к барабану, но ход его не уменьшался. Опустив рычаг, Леон еще сильнее надавил на него, но барабан вращался все быстрее.

Тормоз не действовал.

Снизу доносился угрожающий гул вагончиков.

— Да что же это такое? — Что было силы, обеими руками Леон нажал на рычаг, и в это время из-под тормоза показался дым и запахло горелым маслом. Страшная догадка бросила Леона в жар.

— Масло? Откуда масло?! A-а, вот вы как, сво-о-ло-очи?! — понял он предательскую проделку врагов Чургина.

— Ти-ше-е-е! За-абури-ишь! — послышалось с верхних плит.

Молоточек ударил «стоп». Потом еще и еще, но Леон уже не мог остановить барабана и что было силы крикнул:

— Тормоз не де-е-ржит!

Снизу, как из могилы, донеслось:

— Береги-и-сь!

Леон растерялся. Этого еще никогда не было. Что делать? Он напряг все силы и налег на рычаг тормоза, прижимая его к земле, но и это не помогло. И он в отчаянии закричал: