Искры
Шрифт:
Валя не часто видела мужа в состоянии такой задумчивости. Она подошла к нему, взяла со стола лежавшую перед ним раскрытую книжку. На левой странице ее красным карандашом было аккуратно подчеркнуто: «Из всех классов, противостоящих в настоящее время буржуазии, один только пролетариат является действительно революционным классом».
Она взглянула на розовую обложку, прочитала: «Манифест коммунистической партии» и сказала вслух:
— Новое что-то. Какую это ты еще партию задумал? Артели новые, что ли? Или ты спишь, милый?
Чургин открыл глаза, взял из ее рук книжку и негромко ответил:
— Свою,
Варя прильнула к нему, потом увлекла к люльке.
— А как в Сибирь, Илюша? Ведь с ним не поедешь! — с тревогой в голосе спросила она.
Чургин улыбнулся, взял малыша на руки.
— И чего мать пугает нас Сибирью, сын, а? Мала для нас Сибирь, скажи: всех не вместит. Так я говорю, сын?
А чуки-чуки-чуки, Навари-ка, мать, муки, Молочка мне не жалей, А я буду всех сильней!—стал приговаривать он, чуть не до потолка подбрасывая малыша.
В этот вечер Леону не пришлось заниматься в кружке. На улицу из казарм выбежали подвыпившие шахтеры и потащили его к себе.
Когда он вошел в казарму, его глазам представилась уже знакомая, неприглядная обстановка. Вдоль стен огромной комнаты стояли двухэтажные нары. На них один возле другого чернели тюфяки, приплюснутые грязные подушки, а на некоторых нарах не было ничего. На них люди спали на голых досках. Тут же, над нарами, на стенах висели коптилки, сменная одежда, жестяные заржавленные чайники, кружки. На подоконниках валялись корки печеной картошки, зеленели проросшие луковицы, разгуливали прусаки. Потолок и стены были черные, как в коптильне, засижены мухами, земляной пол — в ямах, кругом окурки. Посреди казармы, трубой упершись в потолок, чадила кирпичная печь, жаревом румянила стены; трубу пристроили совсем недавно, а месяц назад прямо над печью, как в киргизской юрте, в крыше была дыра.
За столом, вокруг жестяной лампы, стояли шахтеры. Из круга неслись голоса:
— Очко, ваших нет! Тебе на сколько?
— По банку! — сказал кто-то, звеня серебром.
Несколько секунд длилось напряженное молчание. Потом грубоватый, самодовольный голос возвестил:
— Очко, ваших нет!
Леон присмотрелся и, узнав Мартынова, подумал: «Ольге на конфеты, должно, хочет выиграть».
На другом конце длинного стола расположилась вторая группа — играли в «дурака».
— Аль замстило? Эх, ду-у-рила! — сожалеюще сказал какой-то болельщик. — Кралей надо ходить, а он вальтом!
— Десяток, Вань, нету? Козырной ходи!
— А ну, не указывай, а то я те укажу! — прогудел шахтер с большой взъерошенной головой.
— Ну, давай, давай! — прошептал Леону один из молодых шахтеров, с которыми он пришел.
Леон сел на нары за спинами игроков, с басов рванул барыню.
— Эх-ма-а! — вскочил один и ухарски подбоченился. — Бросай, черти! В момент бросай!
Шахтеры оставили игру, зашумели.
— Их-их! — прихрамывая пошел другой, веером распустив в руке полколоды
Парень с взъерошенной головой выхватил у партнера карты, бросил на стол.
Ба-арыня, барыня, Сударыня барыня…— У-у, рыжий! Плясал бы ты дураком!
— У меня туз, король, краля, десятка, валет и все козыри!
А барыня угорела, Много сахару поела! Их, их!Стол отодвинули, лампу подняли выше над головами. И заплясали, заухали шахтеры, удало подсвистывая и пыля лаптями.
Эх! Ходи Ваня, ходи печь, хозяину негде лечь!..С верхних нар спрыгнул старик.
— А ну, дай дорогу!
Он протиснулся в круг, прошелся, как утка, переваливаясь, и пустился вприсядку.
— Шибче, Леонтий! Шибче, говорю-ю!
Из-за перегородки, в углу, где жили семейные, слышалось, как муж, подталкивая жену, говорил:
— Да иди-и. Чего боишься, ду-ура?
— Жарь, Левка! Дела не на шутку!
— Ду-уня-я!
Дуня выхватила из-за пазухи красный платочек и, подбоченясь, затопала каблуками, игриво помахивая платком старику-шахтеру.
— Их, их, их, их!
— Не-ет, молодка, ты только пришла, а у меня уж все пары вышли, — еле вымолвил старик, выходя из круга.
В пляс пустился муж Дуни, но его оттолкнул чернявый шахтер и завертелся перед Дуней, заглядывая ей в глаза, подмигивая, прищелкивая пальцами.
А за кругом уже ходили со старой шапкой:
— А ну, Трошка, по трешке ухарю Сережке! Давайте, кидайте, рабы божии!
— Сыпь, Федосеевна! Дай ему духу!
А барыня с огоньком, Ходит с нашим пареньком. А барыня зазнавалась, Со мной чуток баловалась!И каждый обязательно хотел придумать свое, громко выкрикивал, подмигивал, пристукивал каблуками, откалывая такие коленца, что и цыган диву давался бы.
От земли поднималась густая пыль, смешивалась с табачным дымом и плыла над нарами.
Леон внезапно прервал игру, вытер потный лоб.
— А ну вас, устал!
— Ай, Лёв, какой ты! Только разошлась, а ты бросил, — сверкая красивыми глазами, сказала разгоряченная пляской Дуня и, лукаво подмигнув, шепнула ему над ухом: — Ну, сыграй еще! Ух, и спляшу! Тебе.
Кофточка ее была полурасстегнута, щеки горели так, будто малиной кто накрасил.
«И мужика не боится», — взглянув на нее, подумал Леон и кивнул головой.
Отдохнув немного, он заиграл «Во саду ли, в огороде». Дуня павой поплыла по казарме, слегка покачивая бедрами и мелко притопывая каблуками.
Вскоре молодой шахтер, что ходил с шапкой, принес полную корзину закуски и выпивки. Среди желтых пивных бутылок из корзины торчали красные сургучовые головки водочных.
— Перво-наперво — гармонисту! — сказал белявый парень с пушистыми усиками и поднес Леону кружку пива.