Искры

Соколов Михаил

День был пасмурный. Солнце изредка показывалось из-за туч и тотчас скрывалось, и тучи опять стояли над землей темными громадинами и бросали на нее холодную, длинную тень. В тени этой еще чернее становились бугры дымящей породы, и, казалось, еще больше прижимались к земле низенькие домишки рабочих поселков.

Чургин шагал на шахту «Юма» и думал о прожитом и пережитом. Вот он поручил Недайвозу вновь остановить шахту, а сам вынужден делать вид, будто ничего и не знает. А если бы вокруг него было побольше таких, как Семен Борзых и Леон, можно было бы действовать иначе. Как же так: первая же неудача заставляет

его бежать с шахты? И Чургину показалось: пуста была его жизнь и сера, как этот пасмурный день. Ничего особенного он не сделал ни себе, ни людям и вот опять идет просить работу на тот же рудник, где работал лет десять назад. А уходя на рудник Шухова, он обещал своим друзьям продолжать «бороться за лучшую жизнь». О какой борьбе он поведает им, встретясь? «Хвалиться нечем, — думал он. — Руководил целой шахтой, а теперь придется уголь рубать. Поднял народ на борьбу — и ничего не сумел добиться. И людей подвел, как подрядчик сказал. „Как же это ты, Илья?“ — скажут все. Шахтеры — народ требовательный».

Неторопливыми крупными шагами Чургин шел по степи — огромный, в больших сапогах, в маленьком картузе, с лампой на шее и обушком на плече. И так странно сидел на нем этот картуз, что, казалось, он вовсе и не для него сделан и стоит Чургину тряхнуть головой, как он слетит на землю. И обушок казался для него слишком маленьким, ничтожным, и лампа болталась на широкой груди, как детская игрушка.

Тропинку то и дело перебегали суслики. Крадучись на брюшке, почти сливаясь с землей, они воровато бежали к своим норам, на секунду замирали возле них, и лишь только Чургин приближался, исчезали под землей, коротко, пугливо пискнув. Чургин смотрел на них, и ему смешно было оттого, что суслики так трусливо прячутся от него.

В нарядной шахты «Юма и К°», таком же длинном каменном сарае, как и у Шухова, Чургин встретил много давнишних приятелей, и те подняли восторженный шум:

— A-а, кого вижу!

— Илья? Какими судьбами?

— Ребята, Чургин объявился!

Ему пожимали руку, дружески трясли, некоторые обнимали его. Пошли расспросы, сочувственные разговоры, жалобы. И у Чургина отлегло от сердца. Он почувствовал себя точно в родной семье. «Но когда они узнали все? Не понимаю», — подумал он, не подозревая, что о расчете его с шахты Шухова знали уже на всех рудниках.

Выходя из нарядной в сопровождении друзей, Чургин знаком пригласил за собой старого зарубщика Наливайко и, оставшись с ним наедине, негромко сказал:

— Федор Иваныч, я буду у штейгера Соловьева. Если кто из шуховских покажется здесь, дай мне знать. И вообще, если кто будет мною интересоваться. О полиции говорю.

Наливайко знал Чургина с детства, когда-то учил его шахтерскому делу, и его слова были для него — что слова сына. Он посмотрел на степь, где виднелась шахта Шухова, пригладил густые обвислые усы и ответил:

— Не беспокойся, мы и сами с усами. У нас тоже поговаривают: мол, и нам пора за ум браться. Мы про тебя уже толковали.

— Это хорошо — насчет ума. А про меня надо, чтобы вовсе не толковали, Федор Иваныч.

Штейгер рудника Семен Матвеевич Соловьев принял Чургина с искренним радушием. Выходец из крестьян, как и Симелов, он дружил с доктором и много слышал от него о Чургине. Плотно закрыв дверь кабинета, он сообщил:

— Только

что звонил Петрухин: дескать, имейте в виду, что Чургина рассчитали по прямому предложению из полиции. Ну, я, конечно, ответил, что буду иметь в виду. Что v вас там произошло? О вас говорят не только шахтеры, но и вся интеллигенция района. Вы что, сами устроили сюрприз этот Шухову?

— Это Петрухин создает мне популярность, — усмехнувшись, сказал Чургин.

— Так ли? Что вы меня-то стесняетесь?

Соловьев задумчиво покрутил тонкие черные усы, покачал головой.

— Ну, и что вы думаете теперь делать?

— Буду рубать уголь, Семен Матвеич.

— Вы?

— Да.

Соловьев опять покрутил усы, мысленно решая, что делать с Чургиным.

— Да. Ну, это дело ваше, Илья Гаврилович, — сказал он наконец, — только, я думаю, вы заслуживаете места повыше. Приступайте к работе, если хотите. Можете и друзей своих прислать ко мне — кто рассчитан.

Чургин поднял глаза на штейгера. Ему хотелось встать и обнять этого простого, доброго человека, но в это время зазвонил телефон. Штейгер крутнул ручку и снял трубку.

— Шахта «Юма». У телефона Соловьев. A-а, это опять вы, Иван Николаевич?

Чургин насторожился.

— Что? Опять бунт? Не может быть! — удивленно воскликнул Соловьев. — Недайвоз? Ну и что?.. Затопили шахту? Недайвоз может, этот на все пойдет… Что? Чургин? Ну, батенька мой, это вы уж там совсем все с ума посходили. Честное слово. С перепугу, должно быть… Ну? Да не может быть! Участник этого деля? Ай-я-яй, как нехорошо… Да не шучу я, Иван Николаевич. Я только что разговаривал с Чургиным! — крикнул Соловьев и, жестом подозвав Чургина, передал ему трубку.

Петрухин не унимался и продолжал визгливо:

— Уверяю тебя, что это его рук дело! Он очень хитрый, этот десятник, и я убежден, что Недайвоз — подставное лицо, а Чургин сидит где-нибудь и всем командует.

Чургин слушал и улыбался. Наконец он басом проговорил в трубку:

— А по-моему, всем этим командуете вы лично, Иван Николаич, а козлом отпущения хотите сделать меня. Чургин говорит с вами.

В трубке отозвалось приглушенно:

— Он действительно на юмовском руднике, Василий Васильевич!

В следующую секунду раздался звонок отбоя, и Чургин положил трубку.

Штейгер Соловьев сказал:

— Мне хотелось бы познакомиться с вами поближе. Приходите сегодня вечером ко мне на квартиру, побеседуем за чашкой чаю. А то мне Симелов говорил о вас много, а сообщил мало.

— Он это умеет, — улыбнулся Чургин.

— Так придете?

— Видите ли… — замялся Чургин, — сегодня я обязательно должен быть у Симелова.

— Хорошо, тогда и я загляну туда, — сказал Соловьев, протягивая руку, — если не помешаю.

На улице к Чургину подошел Наливайко и сообщил:

— Рудник Шухова опять, считай, бунтует. Все шахтеры поднялись на-гора. Мне только что Еська сказал. Может, к нам — того?

— Ни в коем случае. Малейший шаг ваш — и меня и вас запрячут в тюрьму. А мне туда торопиться нечего. Я человек благонадежный, — солидно, выпятив грудь, сказал Чургин и засмеялся: — Ты понимаешь меня, Федор Иваныч?

Старый Наливайко лукаво подмигнул ему:

— Понимаю. Все понимаю, Илья. Значит, не время.