Искры
Шрифт:
Симелов встал, подошел к круглому столу, накрытому зеленой скатертью, взял папиросу и зашаркал спичкой о коробок. Чургин тоже подошел к столу, взял папиросу. Прикуривая, негромко сказал:
— Напрасно ты сердишься, Михаил. Я ведь не оскорбил тебя, а честно высказал свое мнение. Ошибаешься ты, милый мой, пойми это!
В кухне раздался стук в окно. Чургин подождал, пока он повторится, и обратился к доктору:
— Извини, Михаил, это я назначил свидание. Ты понимаешь, что больше…
— Пожалуйста, пожалуйста.
Чургин вышел на кухню и, открыв дверь,
— Рудник стоит, — тихо сообщил Иван. — Ребята подорвали и завалили воздушную, так что воздуха в шахте нет. А мы затопили коренной штрек второго горизонта. Из полиции всех выпустили под какие-то подписки, но на работу пока не приняли. У меня дома обыск полиция делала. Про меня спрашивали, должно, хотели зацепить. Да так я им и дался!
— Ну, спасибо, брат, — весело сказал Чургин и, взяв Недайвоза под руку, ввел его в кабинет доктора и представил: — Иван Недайвоз. Был забияка уличный, становится настоящим шахтером.
Доктор и штейгер знали Недайвоза и, улыбаясь, подали ему руки. Недайвоз робко пожал их и подумал: «Гм, „становится настоящим“. Так разве я не настоящий шахтер? Не пойму».
Чургин усадил его в кресло, сказал:
— Сиди и слушай, брат, и мотай на ус.
На следующий день Чургин получал деньги в конторе, потом подыскивал новую квартиру, переезжал и так был занят несколько дней, что даже ни с кем не встречался и как будто вовсе не интересовался шахтой. Так, по крайней мере, казалось следившему за ним агенту охранки. Но Чургин то посылал Варю с записками к штейгеру Соловьеву, к доктору Симелову, к Недайвозу — и там Варя узнавала, что надо было, — то играл в биллиард и слушал, что говорят о шахте Шухова. И ему было известно все — и то, что подрядчики ходили по казармам, спаивали шахтеров и упрашивали их итти работать, и то, что сам Шухов вывешивал объявления и приглашал шахтеров на работу, что он ругался с властями и требовал не вмешиваться в дело, потому что на-гора выдавалось угля в пять раз меньше обычного. Лишь когда все рассчитанные спустились в шахту, Чургин пошел на рудник «Юма».
Первое время он работал в уступе и будто никого и ничего не замечал. Целыми днями рубал уголь, делал бурки, а когда пласт подрывали, крепил, помогал саночникам. Ни с кем он не разговаривал, но когда появлялся, ему уступали место в клети, и все смотрели на него и о чем-то перешептывались. «Очевидно, старики рассказали обо мне», — думал Чургин, и грудь его наполнялась радостью. В этой безмолвной тяге людей к нему, в сочувственных взглядах их он видел одобрение своей жизни и деятельности.
— Почему мне такой почет у вас? — спросил он как-то у Наливайко. — Даже неудобно, ей-богу.
— Не знаю, — ответил старик. — Должно, ребята все знают про тебя. Я строго-настрого наказывал про это не спрашивать, — хитрил он.
— А сдается мне, это ты рассказал.
И Наливайко признался:
— Да оно, сынок, и рассказывать тут не о чем. Про тебя на всех шахтах разговор идет.
— Эх, старина, прибавили вы мне заботы теперь! —
Как-то он сказал Варе:
— Варюша, я все еще никуда не могу ходить. Помоги мне еще немного.
Варя отнесла его записку Симелову, а от него вернулась с письмом Луки Матвеича. Чургин прочитал письмо и сжег. А через несколько дней Варя и тетка Матрена уехали в Новочеркасск с корзинами яиц. Яйца они продали на базаре, а домой приехали с литературой от Луки Матвеича. Так Варя стала курьером между Чургиным и его друзьями. После одной из поездок к Луке Матвеичу она сказала Чургину:
— Лука Матвеич просит меня съездить в Екатеринослав. Что, вы меня в почтаря думаете превратить?
Чургин обнял ее и проникновенно ответил:
— В почтаря, партийного почтаря, милая. Поезжай в губернию. Свет посмотришь и дело сделаешь.
— А… — посмотрела Варя на спавшего сына, — как же он, если меня…
— Он? Сын? — тоже посмотрел Чургин на сына. — Вырастет — спасибо скажет.
И Варя поехала в губернский город.
Недели через две после поступления Чургина на шахту «Юма» в уступ пришел Наливайко. Поговорив о том о сем, он шепнул Чургину, глазами указав на рубавшего в углу рыжего шахтера:
— Это Усачев, дрянь человечишко. К тебе приставлен — следить. Зря чего не болтай. Жемчужников пустил слух: мол, ты шахту бунтовать прибыл.
Когда Наливайко ушел, к Чургину подполз Усачев. Скрутив цыгарку, он развязно спросил:
— А ты знаешь, зачем этот старый хрыч к тебе заявился? Вредный старик, ты его бойся.
Чургин равнодушно посмотрел в крупное небритое лицо Усачева, достал расческу и протянул ему.
— На, усы расчеши, — сказал не то насмешливо, не то серьезно.
Усачев провел по усам рукой, обидчиво проворчал:
— Я ему по-приятельски, а он… На тебя и так есть которые злятся и поговаривают, мол, проучить тебя надо.
Чургин пыхнул табачным дымом, уселся поудобнее и, выкрутив фитиль коптилки, взялся за обушок.
Пренебрежительно взглянув на него, Усачев пополз в свой уступ, мысленно ругаясь: «Сволочь! У нас тебя проучат, как бунтовать».
После работы Чургин пошел домой. Возле воздушного шурфа, в степи, он заметил невысокого человека, который звал его к себе, помахивая рукой. Чургин наклонился, подтягивая голенища сапог, и оглянулся вокруг себя. Убедившись, что кругом никого не было, он быстро подошел к шурфу и скрылся за его обшивкой.
— Лука, Семен, родные мои! — растроганно воскликнул он, увидев перед собой Семена Борзых и Луку Матвеича. Горло его свело спазмой от волнения, и он не мог говорить.
Лука Матвеич обнял его, похлопал по плечу.
— Умница ты мой, Илья дорогой. Какие все вы молодцы! — заговорил он взволнованным, тихим голосом.
Над степью, над шахтами зажигалась заря. От нее горело небо, пламенели облака, розовел воздух, и было похоже, что на горизонте пылала и дымилась земля.