Искры
Шрифт:
— Товарищи!
Это новое, непривычное слово сразу долетело до всех. Голоса умолили, и наступила тишина.
— Товарищи старики и молодые рабочие! — продолжал Леон неровным от волнения голосом. — Тут раздавались голоса: имеют ли право рабочие остановить стан? А я так у этих людей спрошу: а имеют ли право хозяева и начальники бить рабочих палками и стрелять в них? Не имеют! Мы люди, а не скотина. И мы должны потребовать, чтобы с нами обходились по-человечески. Что это за жизнь, когда в хуторах мужиков бьют плетками, а на заводах стреляют в людей? Сколько можно терпеть?
— Браво-о!
— Подымайся, рабочий народ!
— Спасибо, товарищ, за правильное слово!
— Выбираем тебя комитетом!
Ольга пожала руку Леону, растроганно сказала:
— Хорошо получилось. Я знала, что ты такой.
Ряшин стоял на столе, записывал в книжку фамилии, которые выкрикивались из толпы:
— И Александрова!
— И этого, товарища Леона!
— Себя и Ткаченко запиши!
Дед Струков торопливо взобрался на стол, встал рядом с Ряшиным и, сняв картузишко, дребезжащим голосом начал:
— Братья рабочие! Товарищи христиане! Вот она, моя жизнь какая, — похлопал он ладонью по лысине, — все волосья от нее повыпали, язви ее. Доколь же нам терпеть, православные? До чего мы дотерпелись, ежели по нас из ливольвертов палят, как все одно по бешеным собакам? Креста на них нету!
Ряшин сказал ему, чтобы он пока помолчал, но дед Струков отмахнулся от него и, напрягая голос, бросил в толпу:
— Правильное слово говорили нам Иван Павлыч и Левка. Выбрать их бастовочным комитетом за это! Всем народом назначить!
— Верное слово, дедок!
— Назначаем от всего народа!
Посоветовавшись с Леоном, Ольга тоже решила выступить. Встав на скамейку, она крикнула звонким, мальчишеским голосом:
— Товарищи рабочие! Мы, женщины, тоже присоединимся к стачке. Довольно нам шептаться по углам. Подыматся надо всему рабочему классу на борьбу за свои права, за свободу!
— Ай да молодцы-ы!
— Бабы — они тоже сила!
Из толпы раздался чей-то громовой голос:
— Я из доменного. Меня послали доменщики сказать: мы тоже бастовать решили. У нас обер-мастер только что раскровянил одного. До каких же пор, братцы, терпеть?
Толпа снова заволновалась, послышались угрожающие выкрики:
— Проучить их!
Откуда-то выскочил Лавренев, прыгнул на стол.
— Братцы! Товарищи! — заикаясь от волнения, начал он. — Да что же это такое? Одному зубы считают, другому — пулю. Проучить их надо! Давай, ребята, на улицу! Громи их! Бей извергов!
— Лавренев, что ты делаешь? — пытался удержать его Ряшин.
— Борис, погубишь все дело! — крикнул Леон, но Лавренев, оттолкнув Ряшина, уже спрыгнул на землю и скрылся в толпе.
— За мной-ой! До Кваснецо-ова-а! — закричал он и побежал к выходу.
— Громи-и!
— Бей-ей! — грозно покатилось
Ряшин поднял руку.
— Товарищи-и-и!..
— Останови-и-ись! — кричали Леон, Александров, Ткаченко, но голоса их потонули в неистовом шуме.
Двухтысячная толпа рабочих лавиной двинулась вон из цеха, угрожающе размахивая кулаками, кусками железа, и остановить ее не могла уже никакая сила.
— По цехам сейчас же! — сказал Ряшин. — Не допустить до погрома! Леон, ты в доменный. Ты, Щелоков, в костыльный, Александров со мной, в литейный. Ткаченко — к воротам.
— Вихряй пусть даст гудок, — предложил Леон.
Спустя немного времени, вбежав в котельную прокатного цеха, Вихряй тормошил кочегаров:
— Открывай пар! Давай гудок!
— «Ты чего?» — знаком спросил у него старший кочегар, не слыша его из-за шума в котельной.
— Чтоб плакал, понял? — крикнул ему ухо Вихряй. — Завод бастует!
И кочегар наконец понял. Глянув на манометр — стрелка его дрожала на цифре «30», — он подбежал к вентилю и открыл его.
Неистовый рев гудка, эхо которого по утрам за десять верст вокруг будило окрестные хутора и слободы, всполошил Югоринск тревожным гулом. Вот, точно переводя дыхание, он смолк и вновь, как раненый зверь, заревел, да так и не умолкал уже.
Слушал старший кочегар эти тягостные, нелюдские вздохи, дрожали от них земля и воздух, и сам он дрожал весь. Вспомнилась ему вся каторжная жизнь у этих котлов, и покатились по черным от копоти щекам горькие слезы. А гудок все стонал, все ревел странным, неслыханным еще ревом. И побежали люди из цехов, из домов, из землянок, испуганно озираясь вокруг.
— Пожар?
— Погибель?
— Радость или горе?
По цехам завода покатился клич:
— Бро-са-ай рабо-оту-у!
— Прока-атный ста-ал!
…Вот литейный цех. У самой двери литейщики наполняли опоку расплавленным чугуном. Неожиданно у порога, будто из-под земли, выросла группа рабочих.
— Товарищи, прокатный стал! — крикнул Александров.
Подбежал мастер Клюва, приказал ковшовым:
— Лей! Тут лей! — и толкнул подвешенный на кране ковш. Чугун полился на холодную землю и вихрем искр обдал всех и самого Клюву.
— Сволочь, что делаешь?
Клюву схватили за руки.
…Вот доменный цех. На литейном дворе, в облаках пара ходил человек с брандспойтом в руках, поливал только что выпущенный из домны металл. Группа рабочих у лётки держала наготове длинный лом с глиняной грушей на конце. Лётка оглушающе гудела, осыпала их фейерверком искр.
Неожиданно у дверей появились Ольга и Ермолаич.
— Не замуровыва-ай! Первая ста-ала-а!
Иван Гордеич подбежал к Ольге и, потрясая кулаками, крикнул:
— Вон отсюда! Я тебе не Левка!
Подоспевший Леон с вальцовщиками вырвал лом из рук рабочего и бросил в сторону.
— Завод бастует. На кого работаете? Станови-и дом-ну-у-у! — покатилось по цеху.
…Вот мартеновский цех. Шла завалка одной из печей. На площадку ворвалась ватага рабочих, и мартеновский цех огласился голосами: