Искры
Шрифт:
— Левка, долгожданный мой! Сколько ты жизни стоишь мне!
Леон поднялся и сел рядом с ней. Да, нелегко он достался Алене. Но все это осталось в прошлом. В новую жизнь вступают они. Что ждет их? Вот Алена сидит, и в глазах ее умиление, и, конечно же, она думает, что все плохое осталось позади, а впереди жизнь светится розовым светом. Но привыкнет ли она к рабочей жизни? И что она скажет, когда узнает о второй его жизни? Поймет ли она его? Он не говорил ей об этой новой его жизни. Каждый вечер, придя с работы и пообедав, он садился
— Читаю о наших, рабочих делах, тебе это неинтересно.
А на следующий день он принес ей из городской библиотеки рассказы Горького. Когда Алена прочитала их, он принес томик стихотворений Пушкина, потом Некрасова, читал ей вслух «У парадного подъезда» и все, что, по его мнению, могло заинтересовать ее.
И потекла их жизнь мирно и тихо. Лишь иногда Алену огорчало то, что Леон слишком долго задерживается на заводе. Но однажды, когда он сел читать, Алена подошла к нему, посмотрела в раскрытую книгу и прочитала подчеркнутые строки: «Создание прочной революционной организации среди фабрично-заводских, городских рабочих является поэтому первой и насущной задачей социал-демократии».
Леон почувствовал, что Алена стоит за его спиной, обернулся к ней и привлек к себе.
— Проверяешь, что за книжка? — шутливо спросил он и серьезно добавил: — Маленькая, тоненькая, а трудно поддается. Третий раз читаю.
— Про что в ней пишется? Что это за слова такие непонятные: «революционной организации», «социал-демократии»? — спросила Алена и села к нему на колени.
Леон помнил наказ Чургина, но вдруг решил: «А скажу ей, ведь все равно придется когда-нибудь говорить».
— Про рабочее дело в ней говорится, — ответил он, стараясь, чтобы Алена его поняла. — Про борьбу рабочих людей за лучшую жизнь.
Алена посмотрела на обложку и перевела недоуменный взгляд на Леона:
— А у нас, по-твоему, плохая жизнь? Мне, к примеру, больше ничего не надо, был бы ты со мной.
Леон обнял ее, потрепал по плечу:
— В семейной жизни и мне ничего больше не надо, а вот в рабочей жизни… Как бы это тебе сказать? Ну, недоволен я такою жизнью. Неправильно она устроена. Бороться нам надо, соединяться всем вместе и подыматься за свои права.
Алена ничего не поняла. О какой борьбе он говорил, с кем, ради чего? Ведь все это осталось позади — борьба за их счастье. Кто им теперь может помешать жить в свое удовольствие? Алена пожала плечами:
— Не пойму, мудрено что-то.
— О революционной, политической борьбе с хозяевами, с властями — со всеми угнетателями, читаю я все это время, если тебе интересно, — сказал Леон и осторожно добавил: — И тебе не мешало бы почитать про это.
Алена встала, подошла к комоду, переставила с места на место зеркало. Ей вспомнилось, как батраки бунтовали у отца, как горел сарай, хлеб, и она недовольно покачала головой:
— Все это без надобности
Леон бросил на нее косой холодный взгляд и вздохнул:
— Значит, мало горя хватила ты в жизни. Ну, да я тебя не неволю. — Он придвинул к себе лампу и погрузился в чтение.
Вздохнула и Алена, впервые подумав о Леоне: «Как подменили его тут в заводе. Совсем другим стал».
Глава десятая
Полгода Леону потребовалось, чтобы стать подручным вальцовщика на мелкосортном стане. Опасная и жаркая была эта работа, но почетной считалась профессия прокатчика и заработка давала сорок рублей в месяц. Алене трудно было с непривычки жить на такой заработок, и она в первые месяцы совместной жизни с Леоном добавляла деньги из своего приданого, но их ненадолго хватило, и жить становилось все труднее. Однако Алена ни слова об этом не говорила и попрежнему всякий раз с тревогой провожала Леона на завод и с нетерпением ожидала его возвращения.
Обычно Леон приходил с работы во-время, но, пообедав, уходил к Ткаченко, как он говорил, и возвращался лишь поздно ночью. Когда же он работал в ночной смене, то целыми днями попрежнему читал книги и делал какие-то записи в тетради. Книги и тетради он прятал, о прочитанном не рассказывал, и Алена беспокоилась о нем все больше. «Почему он стал таким молчаливым? И Ольга перестала ходить к нам. Или они тайком встречаются?» — невольно думалось Алене.
В один из февральских дней Леон пошел на работу в ночь раньше обычного, когда еще было светло. Алена проводила его за ворота, как всегда, спросила:
— Ты завтра рано придешь?
— После гудка. А что?
Алена недоверчиво посмотрела на него грустными глазами, и Леон заметил, как щеки ее залил густой румянец.
Она молча порывисто обвила его шею теплыми руками, поцеловала в щеку и тихо сказала:
— Завтра поговорим.
Леон задумчиво пошел улицей. «Ревнует к Ольге», — подумал он, и душа его наполнилась смутной тревогой.
От поселков, от бесчисленных домиков с бугров спускались к заводу рабочие. Много тут было этих домиков. Маленькие, словно игрушечные, они начинались у завода, длинными рядами разбегались от него во все стороны, на бугры, и пестрели там, как скворешни.
На виду у рабочих поселков, возле реки, прижавшись к земле, прячась средь деревьев, тихо жили хутора.
Часто видел Леон и подернутые туманом хутора и блуждавших возле завода парней, приходивших сюда искать заработка, и всякий раз, вспоминая свой уход из Кундрючевки, думал: «Сколько же таких хуторов есть на русской земле и сколько бедных людей живет в них? Живут люди, маются и каждый надеется зажить лучше, как батя мой. Кто им откроет глаза и скажет, что они зря надеются на судьбу?»