Искры

Соколов Михаил

— Да мы успеем еще поговорить, сынок, пойдем-ка глянем на урожай, — услышала она голос Игната Сысоича.

Взяв с угольника под иконами стеклянную лампу, Марья заспешила в переднюю.

Чургин, заслонив собой мерцавший на полочке каганец, поднялся с табурета и протянул руку за фуражкой.

Марья любовно посмотрела на него — высокого, стройного, сильного. Подумала: «Красивый тебе, Марья, достался зять!».

Когда Чургин вышел из хаты, Игнат Сысоич тихо сказал:

— Ну, мать, чтобы все было как на пасху. Пошли Настю до Максимовых, у них арбузы

сохранились, сбегай к деду Мухе, он яблочков даст. Леона пошли к Яшке, чтоб меду или вина налил. Словом, ты сама знаешь.

— Да ладно, иди уж там похваляйся, — добродушно усмехнулась Марья. — Авось, лицом в грязь не ударю.

В амбаре Чургин легко взобрался на закром, взглянул вниз, определяя, чего стоит урожай, потом запустил руку в зерно и достал горсть ржи.

— Жито не из отличных, папаша. Думаю, рублей на пять четверть, — сказал он, пошевеливая зерна на ладони.

— Да нет, по пять с полтиной с руками заберут, — убежденно поправил его Игнат Сысоич.

Чургин посмотрел на ячмень и стал судить о его качествах и цене. Игнат Сысоич опять заверил, что купцы дадут не менее как по три с полтиной за четверть, однако тут же начал жаловаться на плохие семена, на суглинистую землю и отсутствие дождей, и выходило, что ячмень был вовсе не удачный. Когда же зять взял на ладонь пшеницу и поднес ее к фонарю, Игнат Сысоич даже дыхание затаил: неужели и пшеница плохая?

— Да-а, — задумчиво произнес Чургин и некоторое время помолчал. — Пшеничка тоже средняя, папаша. Рублей на семь.

— Ну, что ты, сынок! — удивился Игнат Сысоич.

Запустив руку в выступ закрома, он поднес ладонь с зерном к фонарю и продолжал, шевеля его и выбирая наиболее крупные зерна:

— Оно, правда, зернышко не шибко ядреное. Да какому же ему быть еще? Я б за такое восемь целковых с дорогой душой дал.

Посторонний мог бы подумать, что Чургин покупал, а Игнат Сысоич продавал свое добро и, боясь продешевить, наделял его такими качествами, каких оно не имело. Чургин твердил свое, мягко, как бы сочувственно. Игнат Сысоич жаловался на плохие семена, взятые у Загорулькина, и опять получалось так, что зерно не удалось.

Так они ни до чего и не договорились. Про себя Игнат Сысоич удивлялся, как это его зять так ловко определяет качество зерна, когда он видит его лишь в мешках на базаре.

— А это кому приготовили? Или продавать? — спросил Чургин, кивнув головой на завязанные мешки.

— Должок Загорульке, на семена брал. Он же три дает, а четыре требует вернуть, за чистосортность вроде. Видишь, какая она неправильность выходит! А те, — фонарем указал Игнат Сысоич на другие мешки с зерном, — Максимову Фоме отдавать надо, на харчи занимал.

— Тоже под проценты давал?

— Нет, спасибо ему. Друг мой был когда-то, однокашник… Богатеть стал, и дружба маленько расстроилась.

Осмотрев зерно, они направились в хлев взглянуть на поросят. Из землянки послышался резкий металлический стук.

— Кто это стучит? — насторожился Чургин. — Не Ермолаич ли?

— А то кто ж! Зарабатывает все, цыбарки да тазы бабам починяет. Ты

спроси у него, как он с Загорулькой дрался! — Игнат Сысоич понизил голос и тихо продолжал: — Бунт учинил на току с работниками. Старого связали и отлупили так, что с неделю отлеживался. О-о, ты с Ермолаичем не шути, сынок, его голыми руками не возьмешь, даром что он невзрачный такой.

Игнат Сысоич, нагибаясь, влез в свинарник. Там, пригревшись возле матери, в углу лежало восемь белых поросят. Он поймал одного за ногу.

— Это тоже в урожай клади. Восемь штук. Считай по целковому — четверть доброй пшеницы, — докладывал он, выходя из свинарника на корточках.

Чургин взял поросенка, но тот так отчаянно визжал и работал ногами, что пришлось опустить его на землю. Отбежав к беспокойно хрюкающей матери, он оглянулся, насторожась и опасаясь, как бы его не схватили опять, и смешался с остальными.

Побыв в конюшне, Игнат Сысоич повел Чургина к Ермолаичу, по пути рассказывая:

— Признаться, сынок, я обещался, что Оксана поговорит с окружным атаманом, мол, чтоб в хуторские атаманы выбрали его, Нефадея. Он корову-цименталку за нашу хворую отдал. А я посовестился прописать Оксане. Ну, окружному атаману, должно, позолотил руку Калина, и его опять избрали. Нефадей на меня взъелся страсть! Забрал свою цименталку, а мою никак не хотел вернуть. Спасибо, Яшка вмешался и самолично привел корову.

— Это тот кавалер, что за Оксаной увивается? Она рассказывала мне о нем. Самостоятельный парень?

— О! Это ухо от старой лоханки, даром что молодой. Вот зайдем к Ермолаичу. Дьявол ей, корове этой, я на нее недовольный, — сказал Игнат Сысоич, отворачиваясь от стойла и направляясь к землянке.

Чургин, входя, наклонился и все же коснулся головой притолоки.

— Не ушибся? Придется все постройки подымать на аршин. Мать — как верба, сын и того выше, и зять такой попался, — шутил Игнат Сысоич.

Ермолаич, сгорбившись, сидел на скамейке, большими ножницами вырезал из жести кружок донышка. Возле него лежали ведра, тазы, цыбарки; некоторые, окрашенные суриком, стояли вверх дном, сушились.

На табурете мерцал каганец.

— Неужели такое срочное дело, что обязательно надо впотьмах делать?

Ермолаич снял очки, заулыбался.

— Никак Гаврилыч? Ну, доброго здоровья. В потемках, говоришь? А сам в светлом работаешь, в шахте-то? Вся Русь, брат, в потемках живет.

Чургин сел на скамейку; доставая из кармана кожаный портсигар, заметил:

— Ничего, когда-нибудь посветлеет. Закуривайте, — предложил он.

Игнат Сысоич двумя пальцами осторожно вытянул папиросу из портсигара, покрутил ее в руках и закурил.

Ермолаич взял быстро, словно каждый день курил папиросы, наклонился к огню и, выпустив струей дым, сказал:

— Посветлеет, говоришь? Не верю.

— А в домовых веришь?

— В домовых не верю, брехня.

— А в Загорулькиных?

— В этих как же не поверишь, ежели видишь их повсеместно? Попробуй не поверь, так они живо распытаются с тобой — какой ты есть и откуда родом.