Искры
Шрифт:
— Много наговорил, папаша.
Наклонясь над столом, Чургин стал подсчитывать доходы и расходы тестя за год. Большие глаза его сосредоточенно уставились на колонки цифр, брови были приподняты, волосы, разделенные пробором с левой стороны, слегка поблескивали на свету лампы.
Слышалось, как в углу под потолком монотонно жужжала муха, силясь вырваться из цепкой паутины. Возле нее суетился маленький паук, невидимыми нитями опутывал ее все больше и больше. Муха сопротивлялась все слабее, жужжание становилось все тише, а когда паук приблизился к ней, и вовсе затихла.
Чургин,
— Итак, папаша, вы собрали двести восемьдесят пудов. Из этого количества вычтем семена и получаем в остатке двести пятьдесят три с половиной пуда.
Стоявший у двери с Леоном Игнат Сысоич вернулся на прежнее место и сел на табурет, внимательно слушая.
— Если весь урожай ваш продать по самым высоким ценам, тогда получится, что вы заработали сто восемьдесят рублей и восемьдесят копеек, или по три рубля восемьдесят копеек на человека в месяц.
— Та-ак, — моргнув глазами, грустно произнес Игнат Сысоич.
— После будешь такать, — строго заметила Марья.
— Вы понимаете, папаша, что я сказал? Каждый из вас в месяц заработал три рубля восемь гривен, а в день — по пятнадцать копеек!
— Ло-овко-о! И пятерки не выходит? Как же это так, сынок? — недоумевающе спросил Игнат Сысоич. — А ну из живности прикинь в доход целковых двадцать — поросят, ку-рей, гусей.
— Хорошо. Теперь из этой суммы надо исключить денежные расходы, долги Загорулькину, Максимову — и тогда весь заработок ваш составит сто тридцать пять рублей и пятьдесят копеек, или по два рубля восемьдесят копеек в месяц. Если же вычесть то, что пойдет на восемь десятин нового посева, на харчи, скотине и птице — вы знаете, что на каждого из вас остается, чтобы купить себе, ну, скажем, сапоги, на кофточку или еще что? Двадцать рублей на год, или один рубль и восемьдесят копеек в месяц. Вот что вам пришлось, милые, за год работы.
Он закрыл книжечку и спрятал ее в карман, а все смотрели на него широко раскрытыми глазами, вдумываясь в значение цифр.
— Та-ак… Ловко ты, сынок, нас выписал. На табак только и остается, — после некоторого молчания тихо проговорил Игнат Сысоич.
Ермолаич о чем-то оживленно зашептался со Степаном. Тот уныло качал головой, попыхивая цыгаркой и окутываясь махорочным дымом.
Леон встал, прошелся возле печки и опять сел на скамейку. Всегда досадно было ему слушать, как отец намеревается богатеть, да неудобно было говорить об этом. Но он все же сказал:
— Зря вы, батя, все думаете о каком-то богатстве. Не выбьемся мы из нужды. Чем морочить голову всякими думками, лучше итти в работники. Я у отца Акима больше заработаю.
Игнат Сысоич, сгорбившись, с подавленным видом сидел на табурете. Беспомощно разведя руками, он тяжело вздохнул и сказал:
— Значит, сынок, мы с тобой хуже батраков зарабатываем. Дожились, бог дал.
Чургин сделал несколько шагов по комнате, о чем-то думая и посматривая на Леона. «На этот раз, кажется, не трудно будет уговорить тебя, Леон. Сам понял, что нужду никаким трудом не одолеешь. И шахта тебя, кажется, больше страшить не
— У тебя тоже четыре человека семьи?
— Жена и двое ребятишек, — сдавленным голосом ответил Степан. Для него было ясно, что доходы его хозяйства разве лишь не намного выше доходов семьи Дороховых.
Игнат Сысоич недоумевал: с чего это вдруг зять при людях стал выворачивать налицо его хозяйство? Уж не пошатнулись ли его дела на шахте и не думает ли он сам перебираться в хутор? «А что ж, свое дите. Да, может, это и к лучшему? При такой голове, — с ним можно большие дела делать!» — начал было он мечтать, но мысли его нарушил Ермолаич:
— А помнишь, Сысоич, как тогда, на покосе, ты говорил? «Мы, мы!» И земля наша не то, что ваша, мол, расейская, и навоз нам ни к чему, у нас пшеничка… Видал теперь свою пшеничку? — Он подумал немного, сожалеюще посмотрел на Леона. — Нет, брат, ты не хмурься, а я напрямки скажу: придется и вам с Левкой учиться казаны починять или за чеботарное дело приниматься. Вот оно какое дело выходит.
Степан внимательно слушал, думая о своем. Он, хозяин пятнадцати десятин земли, не может сравнивать себя с Дороховыми, Ермолаичами. У них совсем другое дело: безземельным, им вдвое тяжелее. Но почему, почему и ему, казаку, так тяжко жить?
Чургин опять сел за стол. Взяв яблоко, повертел его перед глазами, точно выбирал, с какой стороны его лучше начать, и наконец откусил.
— Слышал, брат, что за год вы с отцом заработали? — обратился он к Леону.
— Слышал.
— Ну, и что ты думаешь делать?
— А вот думаю.
Все заулыбались, но Леону было не до веселья. Он проговорил с ожесточением:
— Не знаю, как батя, а мне, по правде сказать, хочется бежать от такой жизни куда ни на есть, хоть к дьяволу на рога. Вот только хутор, родителей жалко бросать.
Ермолаич торжествующе подхватил:
— И побежишь! Да ты погляди, Гаврилыч, в чем он ходит! — Подойдя к Леону, он пощупал его за излатанную старую рубаху. — А его женить не нынче-завтра.
— Да разве мы одни, сынок, так живем? — страдальческим голосом произнес Игнат Сысоич. — Много нас таких, мужиков. И бог его знает, что нам делать, сынок. Бежать всем из хутора — вроде не дело. И думками одними жить — тоже, выходит, плохо.
Чургин отодвинул от себя лампу, положил руки на стол. Большой лоб его прорезали две продолговатые морщины, глаза смотрели строго.
— Вот что, милые мои, я хочу вам сказать, — решительно начал он. — То, что дела ваши плохи, это вы лучше меня знаете, только не хотите в этом признаваться даже себе. Вы все утешаете себя тем, что есть люди, которые живут еще хуже вас, и обманываете себя надеждой, что авось в будущем году заживете лучше. А я вот третий год к вам езжу и вижу все одно и то же.
Он перевел взгляд на Леона, на его узкую в плечах вылинявшую рубашку, и чувство обиды за него тенью скользнуло по его бледному лицу. Вспомнился разговор с Оксаной о Леоне, прошлогодний приезд сюда, и он спросил: