Исповедь cоперницы
Шрифт:
недовольный, очень шумный человек, он отличался безукоризненным знанием летного дела и
беззаветной храбростью. К сожалению, воевать ему довелось недолго. В одном из боев над Мадридом
его машина была подбита. Раненный, он прыгнул с парашютом. В воздухе его ранили еще раз. Все же он
сумел опуститься в расположении республиканцев. Они же, не знавшие еще о том, что в небе Испании
воюют наши летчики, долго не могли понять, кто он, приняв его то ли за немца,
случайно оказавшийся рядом Кольцов наконец разобрал, кто он и откуда. Но было уже поздно: крови
Тархов потерял очень много.
Кольцов называет его в своем дневнике капитаном Антонио.
Второй эскадрильей — «И-15», — перелетевшей на аэродром в Гвадалахаре, командовал невысокий
озорной Пабло Паланкар. Так его называли в те дни. Теперь мы назовем его собственным, впоследствии
широко известным именем. Павел Рычагов его звали. Герой Советского Союза. [51]
Когда Дуглас приехал в Алкалу, обе эскадрильи только становились на ноги. Но отныне в распоряжении
летчиков имелись вполне современные машины. «И-16» обладал завидной скоростью, а «И-15»
отличался лучшей маневренностью. Первый вывод, который напрашивался сам: им надо действовать
вместе.
«Ну хорошо, — рассуждал далее Дуглас, — в таком сочетании легче выиграть воздушный бой, но ведь
это не решает главной задачи. Как прикрыть столицу, когда самолетов так мало?»
— Пожалуй, сейчас самое время ехать в Мадрид, — посмотрев на часы, сказал Пумпур. — Ведь всего не
расскажешь, надо посмотреть самому.
Вот он, этот город, о котором он столько думал последнее время...
Мадрид открылся их взору во всем своем неповторимом очаровании, когда они вместе с Хулио поднялись
на верх знаменитой «Телефоники» — самого высокого здания испанской столицы, увенчанного
двухэтажной башенкой в стиле испанского барокко.
Море разноцветных крыш вокруг. Где-то там внизу, под этими крышами, творили Веласкес и Кеведо, Сурбаран и Сервантес, Кальдерон и Лопе де Вега, Гойя и Унамуно.
Протяжный вой падающих бомб прервал мысли Смушкевича. А через минуту то тут, то там взметнулись
в небо языки пламени и черные столбы дыма.
Такого видеть ему еще не приходилось. Где-то там, в море огня горел дворец герцогов Альба, из которого
дружинники и рабочие с риском для жизни спасали бесценные полотна великих мастеров. Содрогалась
от взрывов площадь Капитолия — это совсем уже рядом.
В зловещий хор звуков вплетаются артиллерийские залпы. Орудия мятежников начинают обстрел [52]
города... Несколько снарядов попадают в зал, где работают телефонистки. К счастью,
не взорвались. И девушки, будто ничего не произошло, по-прежнему вызывают Париж, Вену, Нью-Йорк, Женеву, Буэнос-Айрес... О чем услышат они, эти далекие от грохота взрывов и свиста бомб города? О
чем захотят услышать? Ведь, чтобы слушать о том, что происходит в Мадриде, надо тоже иметь
мужество.
Один за другим спускаются в зал журналисты. Нервный, побледневший француз Луи де ла Пре,
прибывший по заданию «Пари суар», передает в Париж: «Мадрид — это озеро крови, отражающее
пожар. Я вам уже сказал: я только регистрирую ужасы, я только сторонний свидетель. Но пусть мне все
же будет позволено сказать то, что я думаю. Самое сильное чувство, которое я испытал сегодня, не страх, не гнев, не жалость — это стыд.
Я стыжусь, что я человек, если человечество оказывается способным на такую резню неповинных».
Дуглас смотрел на объятый ужасом Мадрид. Нет, он не испытывал чувства стыда. Он видел то, чего не
увидел де ла Пре: между творившими все это и остальными людьми не оставалось уже ничего общего.
И опять де ла Пре: «Погибло две тысячи человек. Христос сказал: «Прости им, не ведают бо, что творят».
Мы должны сказать: не прощай их, ибо они ведают, что творят...»
Париж не услышал слов де ла Пре. «Пари суар» не напечатала его репортажей. Французский самолет, в
котором он летел на родину, был сбит фашистами, и де ла Пре погиб. Но в Париже не услышали и это. Не
захотели слышать. [53]
Как не хотели слышать в другом городе, в другой стране переданных отсюда, из сотрясающегося от
взрывов, зияющего пробоинами зала «Телефоники», слов Эрнеста Хемингуэя. Он только что спустился с
башни, где стоял рядом с Дугласом. Там они и познакомились. И позднее Хемингуэй скажет: «Только
личность генерала Дугласа удерживает меня от того, чтобы написать, что русские воюют в Испании».
Тогда это было важно. Важно было молчать, чтобы не давать повода тем, кто пугал колеблющихся
жупелом красной опасности.
В защитной куртке, обросший бородой, Эрнест потрясен. Он уже видел войну. Но это были просто
детские игрушки по сравнению с тем, что происходит. А что ожидает мир в будущем? Эрнест быстро
пишет и передает телефонистке: «Нам нужно ясное понимание преступности фашизма и того, как с ним
бороться. Мы должны понять, что эти убийства — всего лишь жесты бандита, опасного бандита —
фашизма. А усмирить бандита можно только одним способом — крепко побив его...»