Исповедь cоперницы
Шрифт:
— Кто там?
После этого уже нельзя было сказать, что он спит.
Долго залеживаться в Барвихе Смушкевич был не намерен. Через некоторое время он перебрался в свой
кабинет в переулке Хользунова.
Сейчас это та же просторная комната. Ее хозяин — боевой товарищ Смушкевича маршал Агальцов, [92]
указывая на тянущийся вдоль стены длинный стол, говорит:
— Тогда там стояла кровать. Рядом столик с телефонами. Так он и работал.
В кабинете всегда было полно народу. Уходили
шутку называл жену, ничего не мог поделать. Истосковавшийся по работе Смушкевич был ненасытен.
Теребя от волнения свои густые волосы, которые поэтому всегда были в беспорядке, он жадно впитывал
в себя рассказы товарищей, изредка перебивая своим неизменным: «Да, да, правильно... Правильно ты
говоришь» (это когда соглашался с тем, что слышал). Или: «Нет, вы не правы...» А обрадовавшись
удачной шутке, заразительно смеялся, приговаривая: «Ну, и махнул... Вот это да...»
Ни на минуту не прекращалась борьба за возвращение в строй. Несмотря на все процедуры, ноги
слушались все еще плохо. А их надо было заставить слушаться.
В Сочи он долго сидел на берегу, с завистью глядя на плавающих. Как-то жена куда-то отлучилась, оставив его на несколько минут одного. Вернувшись, она стала искать его и вдруг заметила, что он стоит
на камнях у самой воды. Она бросилась к нему. Но пока бежала, увидела, что он отшвырнул палку и
костыль и кинулся в море. На ее крики сбежался народ. Появилась спасательная лодка. Смушкевич
отказался сесть в нее.
— Подберите костыль и палку, я подплыву сам, — сказал он.
— Яша, зачем ты это сделал? — волновалась жена.
А он спокойно ответил: [93]
— Надо же было попробовать, слушаются они меня или нет, — и он похлопал по ногам.
Через несколько дней в санаторий, где они отдыхали, приехал профессор Б. В. Мондрыка. В конце обхода
он решил навестить своего старого подшефного — Смушкевича.
Был теплый южный вечер. Профессор неторопливо шел по коридору. Откуда-то доносилась знакомая, очень популярная в то лето мелодия. Профессор не заметил, как и сам стал напевать: «Утомленное
солнце нежно с морем прощалось...» Подойдя к палате, он остановился. Музыка звучала за дверью.
Профессор неслышно вошел в палату и замер в изумлении.
На тумбочке возле кровати стоял патефон, а посреди комнаты Смушкевич, с трудом отрывая от пола
негнущиеся ноги, учился... танцевать. Ни он, ни его партнерша не видели вошедшего. На лице
Смушкевича, покрытом каплями пота, было такое упорство, столько желания вырваться из цепких рук
недуга, что Мондрыка, который за минуту до этого хотел отругать его за нарушение режима, только
воскликнул, словно все это было в порядке вещей:
—
И, ловко подхватив даму, старый профессор плавно прошелся в танце.
Вернувшись с курорта, Смушкевич окончательно забросил костыль в угол и, хотя давалось ему это все
еще нелегко, ходил, опираясь только на палку.
Чтобы поскорее сесть за штурвал самолета, он начал ежедневно тренироваться на автомобиле. Часами
сидел за рулем, порой доводя себя до полного изнеможения. Но на следующий день все повторялось [94]
вновь и вновь. А педали никак не хотели слушаться. И вдруг... Жена увидела его счастливое лицо, когда
машина, словно кто-то сильный толкнул ее, сорвалась с места. Подъехав к ней, он сказал, словно речь
шла об обычной прогулке:
— Садись, покатаемся немного. — И только испарина, выступившая на лбу, говорила о том, чего стоит
ему эта езда...
Время было напряженное, уже никто не сомневался в том, что вот-вот вспыхнет большая война. Летом
1939 года большая группа летчиков собралась в кабинете у наркома обороны. Все они воевали в
Испании. Теперь их ждало новое боевое задание.
Выслушав наркома, летчики о чем-то пошептались между собой, и Сергей Грицевец сказал:
— Просим послать вместе с нами Якова Владимировича Смушкевича.
Его поддержали остальные.
— Надо подумать, — ответил нарком.
А на следующее утро, когда летчики пришли на аэродром, они увидели идущего с небольшим
чемоданчиком, прихрамывающего, все еще опирающегося на палку Смушкевича.
— С нами, Яков Владимирович? — спросил Кравченко.
— С вами.
Самолет взял курс на Халхин-Гол.
На берегах этой спрятавшейся в обожженных солнцем монгольских песках речки шли упорные бои. И
если на земле японцам не удавалось достичь сколько-нибудь серьезных успехов, то в небе им пока
сопутствовала удача. Во время воздушных боев в апреле и мае наши летчики терпели поражения. Этому
надо было положить конец. [95]
Завершив перелет по маршруту Москва — Монголия, три «Дугласа», на которых летело семнадцать
Героев Советского Союза, приземлились на одном из полевых аэродромов.
На следующий день в штабе Смушкевича, расположившемся в большой монгольской юрте, собрались
все прилетевшие.
— Ну вот что, друзья, — сказал Смушкевич. — Распределим, кому что делать. Самое важное сейчас —
выяснить причины поражений. Этим займутся Денисов и Гусев.
Чем сложнее, напряженнее была обстановка, тем спокойнее становился Смушкевич. И сейчас летчики
видели перед собой не едва оправившегося от тяжкого недуга человека, а целеустремленного, волевого