Исповедь гейши
Шрифт:
Милая крошка Тайни спросила меня, знала ли я Гвен еще до войны.
— Тогда вам предстоит пережить печальное зрелище, — сказала она.
Еще перед войной Гвен, как политический обозреватель, на равных работала со своими коллегами-мужчинами в детройтской газете. Но вот пять лет назад она попала в автомобильную катастрофу и повредила себе лицо — важное достояние женщины, и, хотя ей была сделана пластическая операция, былую красоту не вернули. Но остались, к счастью, нетронутыми ее голубые глаза, и они такие же изумительные, как и прежде, поведала мне крошка Тайни.
Похоже, работы у крошки Тайни было
Вскоре после двух открылась дверь, и вошла Гвен. Я сразу же узнала ее. Я подбежала к ней, обняла и заплакала.
— Кихару, Кихару, you are olivet — Она тотчас обняла меня и стала, успокаивая, гладить по спине.
Когда мы сквозь слезы смотрели друг на друга, я была несказанно благодарна тому, что мы еще живы. Левое веко Гвен от самой брови было перекошено, и на левой щеке еще виднелся шрам.
Лишь позже я узнала, что до случившейся с ней аварии она была заведующей политическим отделом своей газеты, что для женщины в то время было совершенно необычно. По отношению к мужчинам ей приходилось вести себя весьма вызывающе. Тем не менее она была знающим специалистом, и ей удавалось завоевывать авторитет и отстаивать свои собственные взгляды. После аварии она стала значительно более обходительной.
Я познакомилась с ней на одном званом ужине, мы вместе ходили за покупками и посещали театр. Она была такой расторопной и дельной во всем, что служила в то время мне образцом.
Когда мой сынишка неуклюже приблизился к ней, она высоко подняла его и поцеловала:
— Какой чудный малыш.
Чтобы кто-то с голубыми глазами брал его на руки и целовал, такого с ним еще никогда не было, однако, привыкший к мужской компании молодежного союза, он не кривлялся. Он засмеялся, и когда та спросила его: «Howyou are?»1 — он, подражая, повторил услышанное.
С этого дня я должна была работать в качестве переводчицы и секретарши Гвен. Однако вначале мне нужно было вернуться в деревню, чтобы оставить ребенка у моей матери.
В тот вечер меня в отделе печати пригласили на изысканный, чисто американский ужин. Мой сын, который впервые пробовал американскую еду, был в неописуемом восторге. Гвен толсто намазала белый хлеб маслом и посыпала сахаром.
— Когда я была маленькой, мне особенно это нравилось, — сказала она и передала ему лакомство. Весь ужин он просидел у нее на коленях.
— Такого чудного малыша я еще никогда не встречала, — говорила она и целовала его в лоб и щечки. Мой сынишка чувствовал себя отлично, сидя у нее на коленях, и все время смеялся. Поскольку Гвен привыкла видеть лица американских детей с очерченными чертами и более крупными носами, черноволосый японский малыш с курносым носом и мягкими чертами лица казался ей особенно милым.
Мне больше не нужно было ломать голову над нашим пропитанием. В тот вечер Гвен отвезла меня на джипе в Хигаси-Нагано к супругам Иида. Они радовались вместе со мной привалившему мне счастью.
Как будет благодарен Гвен мой муж, когда вернется! Ведь она практически спасла жизнь всем нам четверым.
На
Американцы в «квартале цветов и ив»
Гвен пустила меня ночевать к себе в квартиру на улице Мамиана в районе Адзабу. В этом квартале жили американские журналисты крупнейших газет.
На большом диване в комнате рядом с ее спальней я впервые за долгое время хорошо спала. На этот раз моему крепкому сну не мешали ни две немощные старые женщины, ни ребенок, ни две коровы в стойле, ни блохи.
Каждое субботнее утро (иногда в пятницу вечером) я собирала различную снедь и ехала по ветке Токайдо в деревню. Гвен снабжала меня из своего пайка мылом сорта «Ивори» (тогда в Японии было лишь отдающее рыбой мыло, которое варили из китовой ворвани, и этот сорт мыла был настоящим предметом роскоши), молочным порошком, сладостями, иногда жареным цыпленком, ветчиной и прочим. Я перед ней в большом долгу. Еще я получала лосьон для кожи и губную помаду, то, чего прежде не приходилось видеть. Отправляясь в гарнизонный магазин, она никогда не забывала обо мне и постоянно что-то приносила оттуда. Моя мама и бабушка могли, наконец, тоже вздохнуть. Хотя они ничего и не говорили, но каждый день боялись, что когда-нибудь у нас не окажется даже крошки хлеба.
Если я буду хорошо работать, то Гвен в случае своего возвращения домой сможет порекомендовать меня своему преемнику или другим работникам прессы. Это подхлестывало меня.
Я сопровождала ее на каждое интервью, которое та брала у какого-нибудь японца. Мы ездили в города Никко, Атами, а один раз даже на остров Кюсю, в особых вагонах вооруженных сил, где можно было удобно расположиться. Мои воскресные поездки в переполненных поездах были настоящим злоключением. Поэтому эти путешествия в особых вагонах, где мы безмятежно уплетали взятые с собой бутерброды, пили колу и любовались проносящимися мимо чудесными видами, были как сон для меня. При этом у меня перед глазами все время стояли лица бабушки, мамы и ребенка.
Каждый раз, когда я что-то ела, мне думалось о них. Даже в деревне становилось все тяжелее с продуктами. Люди питались картофельной ботвой, или отваренными в соевом соусе болотными улитками, которые собирали на полях, или же картофельным супом. Это было крайне тяжелое время.
Белый рис, помидоры, яйца и тому подобное видели редко. Когда удавалось раздобыть такие деликатесы, я оставляла их бабушке и малышу. Моя мать и я долгое время ели что придется.
Благодаря работе у Гвен я могла отоспаться и хорошо питалась. Моя огрубевшая кожа вновь стала нежной. Под мышками и на плечах у меня все еще оставалась сыпь. Эта экзема явилась следствием недоедания. Когда супруги Иида и другие довоенные знакомые впервые видели меня после войны, они, должно быть, думали: «Как же она опустилась». Но это объяснялось тем, что я почти три года каждый день работала в поле и стирала белье в холодной ключевой воде. Естественно, в то время и думать не могли о стиральной машине. Посуду я мыла у колодца. Мои руки потрескались, и понадобилось время, пока они не обрели прежний вид.