Исповедь гейши
Шрифт:
Постепенно стало известно о моем возвращении, и, когда другие чайные заведения испытывали затруднения с приемом иностранных гостей, оттуда обращались в «Юкимура». Скоро отовсюду пошли просьбы о помощи: «Кихару, не могла бы ты как-нибудь прийти к нам?»
Как это случалось и до войны, меня просили прийти в Янагибаси и Акасака.
— Мы должны приходить на выручку друг другу, так что отправляйся туда. Увы, я не имею права держать тебя исключительно у себя, — говорила в таких случаях владелица «Юкимура». Хорошо, что она проявила такое понимание. Как моя хозяйка, она могла бы запретить мне
— Ну да, я понимаю, иностранные гости… ступай и помоги по возможности всем. — Я от благодарности чуть не плакала.
Был еще жив хакоя Хан-тян, до войны работавший на меня, а ныне служивший привратником в «Юкимура» (он принимал заказы на приглашение тех или иных гейш для гостей). Когда мама и бабушка услышали, что Хан-тян еще жив и мы вместе работаем, они были чрезвычайно рады этому.
Каждое воскресное утро я вставала около пяти часов, укладывала молочный порошок, фрукты, ветчину, куриные окорочка, консервы и мыло (пожалуй, меня принимали за торговку с рынка) и ехала в деревню, где меня уже ждали бабушка, мама и малыш. Вечером в понедельник я опять возвращалась к своей работе. Сообщение на железной дороге оставалось таким же, как и в первые дни после войны. Мне постоянно приходилось карабкаться в тамбур или лезть через окно.
Когда теперь я об этом вспоминаю, мне становится не по себе. Я работала по субботам допоздна, следующим утром вставала ни свет ни заря и пешком шла от района Цукидзи на вокзал Симбаси. Затем тряслась в поезде почти целых четыре часа, пристроившись в тамбуре вагона, а по прибытии на свою станцию шла пешком около десяти километров. На следующее утро я опять рано вставала и отправлялась в обратный путь. Но стоило мне увидеть личико сына, когда тот глядел на мои гостинцы, как все тяготы забывались.
Сын рос понемногу и набирался сил, тогда как мама и бабушка все заметней сдавали. Это было тяжело видеть. Если мне придется еще года два так мотаться, не сумев при этом забрать всех троих в Токио, я долго не выдержу.
Но пока существовало ограничение на приток новых жителей в город, и разрешалось въезжать туда только тем, у кого были на это достаточно веские основания. Поэтому мне пришлось еще некоторое время терпеть такую жизнь «суперменши».
Угроза чайным заведениям
Это случилось во время нахождения у власти социалистического правительства Катаяма. Социалисты впервые пришли к власти в 1947—1948 годах, и народ, обескураженный, с одной стороны, тем не менее был полон надежд.
Особое удивление вызывало избрание депутатами тридцати девяти женщин. Само лишь недавно утвержденное избирательное право для женщин было настоящей сенсацией, но вид новых женщин-депутатов — да еще целых тридцати девяти — взбудоражил весь народ. Женщины в парламенте!
Первым делом это новое правительство решило закрыть все чайные заведения и рестораны. Таким образом там хотели сдержать быстро растущую инфляцию, поскольку из-за нехватки продовольствия страну захлестнул
Однажды мне звонит Окафуку Тэцуо и умоляет как можно быстрее прийти в управление союза гейш. Главой там тогда была госпожа Синохара Хару, некогда гейша Риэдзи, очень известная в конце эпохи Мэйдзи и начале эры Тайсё и даже имевшая орден. Ее заслуги в руководстве нашим союзом были огромны. Тогда еще не существовало совместных танцевальных представлений всех гейш — танцы мияко из храма Гион в Киото и танцы адзума. Она после войны вдохнула новую жизнь в танцы адзума, причем привлекла очень высокохудожественные драматические произведения наподобие рассказа Та-нидзаки Дзюнъитиро «Мать генерала Сигэмото», а в качестве постановщика пригласила писателя Фуна-хаси Сэйити.
Господин Окафуку был правой рукой Синохара Хару. Без него район Симбаси не сумел бы получить такое развитие после войны.
Госпожа Синохара заведовала рестораном «Ки-кумура», который выглядел как настоящий красивый особняк. Для меня она была просто «матушкой из Кикумура» и тоже очень хорошо относилась ко мне.
В послевоенное время я часто посещала ее со своим сыном. Ему было три годика, и он все жадно впитывал. Она показала ему киёмото «Повеса-монах», он схватил манеру исполнения с лету, и госпожа Синохара предсказала ему большую карьеру в театральном мире. Он мог бы стать хорошим актером, поскольку все легко схватывал, и непременно стал бы знаменитостью, если бы я дала усыновить его какой-нибудь прославленной актерской династии.
Мой сын любил свою «бабушку Кикумура» и приставал ко мне, чтобы мы навестили ее. Стоило нам прийти, как он вскарабкивался ей на колени, и она показывала ему целые куски из пьес. Ныне он государственный служащий, но все сложилось бы по-иному, если бы я, следуя совету госпожи Синохара, отдала его в семью актеров кабуки.
Судя по словам господина Окафуку, в управление для беседы должны были пожаловать десять новоиспеченных женщин-депутатов. Он просил меня — о, ужас! — присутствовать при этом.
Стоило мне только представить, как эти десять первых женщин-депутатов нашей страны — все с высшим образованием — явятся на эту встречу, меня начал бить озноб.
— Депутаты нагоняют на меня страх, — сказала я господину Окафуку.
— О чем ты говоришь? Ты столько всего знаешь, да и опыта жизненного тебе не занимать. Просто скажи, что думаешь, и все, — подбадривал он меня. И тем не менее мне было страшно. По этому случаю я надела наиболее неброское белое в крапинку кимоно с голубоватым отливом.
Хотя из-за частых посещений само управление я хорошо знала, но на этот раз от волнения я чувствовала себя очень скованно.
В конференц-зале высокие дамы уже заняли свои места. Запомнились фамилии госпожи Като Сидзуэ и госпожи Акамацу Цунэко из социалистической партии, а также госпожи Киути Кё из демократической партии. Все свободно и доходчиво высказывали свое мнение, однако, по их словам, выходило, что чайные домики и гейши являются чуть ли не врагами народа. Они настойчиво подчеркивали, что нечто подобное не имеет права на существование и должно быть упразднено.