Исповедь гейши
Шрифт:
В этом отношении, у американцев были иные представления, чем у японцев. Мы оделись бы скорее скромно и неброско. Тогда, пятьдесят лет назад, я была еще молода и полагала, что выгляжу довольно привлекательно.
Каждый день, облачившись в розовое, светло-голубое или желто-зеленое кимоно, я ждала, пока не приедет за мной молодой полицейский и не передаст у входа в здание суда другому военному чину, который укажет мне одно из отведенных для прессы мест.
У меня разрывалось сердце, когда судьи и защитники выкрикивали имена людей, которых я так хорошо знала: Ёнаи Мицумаса,
Мне была хорошо известна многолетняя любовь д-ра Окавы, поскольку его дом находился на той же улице, что и наш, и я часто его там встречала. Поэтому для меня было потрясением видеть, как он странно вел себя в зале суда. Когда я увидела, как господина Окава выводит из зала молодой полицейский, я не могла сдержать слез.
В этой связи мне следует подробнее остановиться на полковнике, поскольку, по моему мнению, это должны знать все японцы. Он был действительно добрым человеком и не только делился своим недельным пайком с японскими военными преступниками, но и виски, шоколадом и сигаретами, что покупал в гарнизонном магазине.
В Итигая содержалось под стражей большое число японских обвиняемых, с которыми он делился всем и о которых великодушно заботился по мере своих сил.
Когда он приносил семье бывшего генерала Тод-зо консервы и порошковое молоко, я всегда его сопровождала. После войны улицы были настолько ухабистые даже для джипов, что можно было откусить себе язык ненароком. Я помню, как при первом своем посещении нам пришлось долго искать дорогу и мы едва не заблудились.
Для полковника я была лучшей проводницей по сравнению с другими японскими или американскими переводчиками, поскольку не имела никакого отношения к процессу и была скрытной. Так как он мог мне доверять, то мы развозили с ним всякие вещи семьям, чьи кормильцы оказались арестованными. Во всей Японии свирепствовал голод, и единственная банка консервов или немного порошкового молока доставляли людям огромную радость.
Я не знала генерала Тодзо до войны. В первой части я упоминала, что не была хорошо знакома с армейскими чинами, ибо в Симбаси предпочитали бывать моряки. Армейские же чины посещали район Акасака.
Но госпожу Тодзо я встречала в ее доме на берегу Там агавы. Ее отличала классическая красота, что была присуща эпохе Хэйан (794—1185).
Я попросила у полковника разрешения принести господам Сигэмицу, Ёнаи, Симада, Того и другим немного сладостей, рисового печенья и зеленого чая. Он пустил меня к ним лишь на пару минут, но стоило мне увидеть их за решеткой, как слезы затуманили мой взор, и я ничего не могла разглядеть. От безудержных рыданий я даже не сумела по-настоящему поздороваться с ними.
— Это Кихару, — дружелюбно известил всех полковник. Незаметно он передал им мои сладости и чай вместе со своим виски и сигаретами.
Госпожа Того, похоже, была немкой. Однажды я была ей представлена на одном торжестве, и она должна была меня знать.
Процесс по делу маньчжурского императора сильно подействовал на меня. Он так исхудал, что был похож на щепку, и поэтому говорил как третьеразрядная гейша,
О многом, что меня волновало, я переговорила с полковником.
— Вполне естественно, что на войне все проявляют преданность своей родине. Если из-за этого приговаривают к смертной казни через повешение, тогда нужно вешать и меня, ведь я приложила руку к поясам-оберегам от пуль, я в деревне выкапывала корни сосен для изготовления ружейного масла и посылала на фронт посылки. Почему бы и мне не сидеть в тюрьме? Ведь можно не приговаривать к смерти людей, которые хотели победы своей стране и ради этого трудились…
Я плакала, а полковник, на которого я так наседала, говорил:
— Я никого не собираюсь убивать. Я всего лишь начальник полиции. Не в моей власти изменить приговор. Простите меня.
При этом в его голубых глазах стояли слезы, и он извинялся, как будто один был во всем виноват. Я просто уверена, что никто из американцев не обращался с военнопленными так хорошо, как он, и думаю, что слишком мало японцев знают об этом. Поэтому все японцы должны узнать, что в послевоенное лихолетье, и даже в тюрьме для военных преступников в Сугамо, один американец так много заботился о пленных.
Возвращается мой муж
За три или четыре года после окончания войны многие вернулись домой, но по-прежнему оставались пропавшие без вести.
Огромная шумиха, что во время войны устраивалась вокруг каждого, кто сложил свою голову ради отчизны, теперь, несмотря на большое число павших и увечных, значительно поутихла.
Мужчины в замызганных белых кимоно, потерявшие руки и ноги на войне, просили милостыню в подземке и перед вратами почти всех больших храмов и усыпальниц.
Одновременно повсюду разыгрывались совершенно невероятные трагедии. Одна женщина, оказавшись с четырьмя детьми на руках, считая, что муж ее погиб, вышла замуж за его младшего брата, и тут объявился похороненный было ее муж. Или же, наоборот, жена изо всех своих слабых сил тянула на себе не один год нелегкий воз, кормя родителей и детей и храня верность своему мужу, а тот возвращался с индонезийкой и прижитыми с нею двумя детьми. И такое было не редкостью.
Поскольку после капитуляции на первом месте оказался вопрос о хлебе насущном, упали нравы и не стало порядка. Можно было положиться лишь на самых близких друзей.
Повсюду происходили самые небывалые вещи.
Мне благодаря тяжкому труду удалось, наконец, забрать из деревни свою бабушку, маму и малыша в пригород Токио, Урава, и поэтому не нужно было больше ездить на небезопасных поездах. Я бы охотно взяла их в Токио, но из-за нехватки продовольствия доступ туда был по-прежнему ограничен. Но от Урава можно было добраться до Токио на электричке, что очень упрощало дело.
Позже благодаря заступничеству друзей мне удалось забрать семью в Токио, и я купила небольшой домик в Синагава, куда мы все и перебрались. Впервые после долгих лет мы смогли перевести дух.