Исповедь Камелии
Шрифт:
– Речь не о той дури, которую курят, а о той, что в голове сидит и мешает жить тебе в первую очередь. Доведешь себя до дурдома. И меня. В одной палате будем чертей гонять.
Аспирин и воду подала, на всякий случай горчичник на грудь поставила, ужин принесла в постель – они-с обессилели, встать не могли. Но забота жены вернула Боре настроение, он даже выпил бульон и с надеждой спросил:
– Не пойдешь завтра на свою идиотскую работу?
Еще годом раньше она бы заверила его: нет, ты мне дороже всех работ, а он бы принял ее жертву со снисходительным благородством, потом долго напоминал
– Боря, больничный по уходу за тобой никто не даст, а работу я не брошу.
– Ну, давай сделаем ребенка, раз тебе так хочется.
– Не хочется. Привыкла в твоем лице видеть дитя, но не мужа. К тому же, Боря, дети должны быть желанными не одной стороной, а двумя. Спи. Я домой пошла... то есть в кабинет.
Да, с недавних пор только в этом месте София чувствовала себя дома, свободно и уютно. Надо что-то делать с Борисом, так дальше нельзя. Хотя папа говорил, что во всем всегда виновата женщина. А кто еще? Ведь это она избаловала мужа, пытаясь угождать ему – дура. Он по-другому уже не сможет, а она не сможет жить как прежде. Где выход?
– К черту выходы и тупики! – пробормотала София, открывая крышку ноутбука.
Сейчас главное – те впечатления, которые в голове переродились в....
Эротический детектив
Уж которую ночь Афанасий Емельянович не спал, все искал ее. Для этой цели нанимал извозчика, а не выезжал в собственном экипаже, опасаясь предательства слуг. А на какие ухищрения шел, лишь бы незаметно покинуть дом! Стелили ему в кабинете на диване по причине «спешной работы», но, лишь только дом погружался в безмятежный покой, Елагин одевался и ускользал. С извозчиком договаривался заранее, где и во сколько тому ждать, да только каждый раз возвращался под утро, раздосадованный неудачей.
Она шла, как в прошлый раз, по мостовой, попадая в пятна света и пропадая в темноте, явно слыша постукивание колес о брусчатку, но не оглянулась. Поравнявшись с ней, извозчик придержал лошадь, остановилась и она, лениво повернув голову. Елагин протянул руку:
– Сударыня, не желаете ли?..
И осекся. Он так жаждал этой встречи, что с трепетом ждал, как она поведет себя – убежит, как уже не однажды случалось, или подойдет? Только бы подошла и взглянула на него! Потому он не договорил, а облизнул сухие губы и молился черту, чтоб эта женщина села к нему.
Она шагнула к коляске, взявшись за подол юбки, подняла его, поставила ногу на ступеньку и замерла. Поскольку остановились у фонаря, Афанасий Емельянович видел ее колено, обтянутое чулком, и узкий ботинок на шнуровке, видел кружевную подвязку, белоснежную нижнюю юбку... У него закружилась голова. Лицо знакомой по описаниям незнакомки было спрятано под густой вуалью, но он знал: она оценивала его. У Елагина были шансы: он не старый хряк, заросший мхом, ему тридцать четыре года, внешностью не уступал светским львам, но волновался. Прошла минута, другая... Она положила руку в ажурной перчатке на его ладонь и села в коляску.
– Гони! – приказал он извозчику, чувствуя, что готов взлететь.
Елагин снял квартиру полтора месяца тому назад,
– Огонь не нужен.
– Но... как мы с вами...
– Зачем свет? – шептала она, приближая свое лицо к его. – Свет рождает стыдливость, а на что она нам? Так проще... Разве вы не хотите любить, как видится вам во снах? Свет помешает...
Мягкая, нежная ладонь коснулась его щеки, потом губы прижались к его губам, а в горле Елагина образовался удушливый комок, предвещавший неземное блаженство. Действительно, свет не был нужен, сплошной мрак уничтожал условности. В темноте позволяется все, в ней выходит наружу то, что притаилось где-то в потаенных уголках души, будоража воображение...
Ночь превзошла ожидания. У Афанасия Емельяновича не проходило ощущение, что он единственный мужчина, которого эта женщина любила так, будто давно знала его и стремилась только к нему. Она не задавалась целью доставить ему наслаждение, а получала его сама, вздрагивая от прикосновений, замирая от поцелуев. Он бы почуял обман в стонах, руках, обвивавших его тело, губах, заученных движениях, если б это было притворством. Но каждый раз, когда у него возникало желание, она отзывалась новым трепетом, словно до этого ничего не было. Уже под утро, когда сквозь шторы просачивался блеклый свет, а она спешно одевалась, Елагин робко сказал:
– Сударыня, я бы хотел встретиться с вами еще.
– Что ж, пожалуй, – согласилась она и продолжила одеваться.
– Завтра придете? – Он сел на постели, глядя на нее с надеждой.
– Послезавтра, – пообещала она.
Елагин завернулся в одеяло и обшарил карманы. Смущенно протянув крупную купюру – эта женщина должна знать, как он щедр, – произнес:
– Вот, возьмите.
Не взглянув на купюру, она взяла ее, небрежно сунула за лиф и надела жакет. Он протянул ей ключ:
– От входной двери... Я приду поздно, когда домашние...
Она подступила к нему, лицо ее уже было спрятано под вуалью, приложив кончики своих пальцев к его губам, сказала:
– Я не хочу знать о вас ничего.
Затем последовал поцелуй, через вуаль Елагин чувствовал горячие губы, обещавшие еще одну прекрасную ночь. Она упорхнула, захватив ключ.
– Как вы? – был первый вопрос Марго, с искренним участием заданный Прасковье Ильиничне.
Марго приехала к ней утром, зная, что долго залеживаться в постели Долгополова не станет. Какой сон при таких обстоятельствах?
Прасковья Ильинична обняла ее:
– Я вам очень признательна, Маргарита Аристарховна, вы благородны не только по происхождению.
– Полно, милая Прасковья Ильинична! Я рада оказать вам посильную помощь и должна признать, выглядите вы сегодня куда лучше. Чаю дадите?
– Разумеется, – натянуто улыбнулась она.
Чай пили с домашним пирогом, но в голове Марго засели слова Зыбина – у Долгополовой есть мотив, посему, наметив свою стратегию, Марго приступила к осуществлению плана: