Исповедь рецензента
Шрифт:
Боясь спугнуть неожиданное ощущение тайны, окружающее их и коснувшееся меня, отворачиваюсь, но тут же вновь наблюдаю за девушкой, не в силах противостоять ее влюбленному восторгу.
Когда они уходят, в воскресном покое буфета еще долго разлит тот особый свет, который излучали глаза девушки. От него радостно и будто бы даже беспечно. Не хочется выбираться под дождь, под оскорбительные фонтаны машин. Не хочется встречать на остановках, в скверах парочки, сладострастно жмущиеся друг к другу, где избранник перед поцелуем отчего-то берет за правило глоток пива и сигаретную затяжку. Не хочется признаний, чередующихся обоюдным матом.
Я думаю о том, как повезло мужчине, которого так любят. Как повезло девушке, что избранное, необъяснимое, ослепительное чувство посетило ее. Как повезло маленькому привокзальному буфету, целый
Дом, где зашторены окна
Роман Ивана Зорина «Дом» я читала в рукописи.
Прежде всего, «Дом» — это цельное произведение. Совершенно очевидно, что оно выплавлено единожды. Как неоспорима его монолитность, так не вызывает сомнений и содержательная плотность. Не может не радовать роман, где практически на каждую страницу приходится по философскому заключению. Это, действительно, насыщенная, мыслеобразующая проза.
Безусловным достоинством является язык романа. Афористичный, притчеобразный, самобытный. «Стыдила, будто поливала чесночным соусом», «глаза меняли цвет от сказанного, будто цветы на холоде», «в ту зиму небо прохудилось» — это лишь малая толика того удивительного образоряда, которым наполнен «Дом». Ёмкость и уместность образов подтверждается тем, что читательскому воображению не на чем споткнуться, а талант автора подтверждается неповторяемостью созданных картин и их почти феноменальной способностью множиться и перетекать из одной в другую. Такое было подвластно Маркесу с его виртуозным словоткачеством.
Наверное, закономерно, что при чтении «Дома» невольно приходит на ум параллель с романом великого латиноамериканца «Сто лет одиночества». И здесь, и там определено место действия, и здесь, и там мизансцены будут разыгрываться относительно этого места действия. И здесь, и там персонажи крепко стянуты либо нитью родственной связи, либо нитью соседственных отношений. Но это, так сказать, поверхностные признаки схожести. Основное — в попытке изобразить социальный общественный портрет через роман-антиутопию, роман-мистерию, роман-иносказание. У Маркеса это получилось необычайно хорошо, у автора «Дома» — тоже, на мой взгляд, неплохо. Кроме того, как во всяком талантливом произведении, у «Дома» есть предпосылки перекрещиваться линиями судеб и уходить по-павически за границы повествования с тем, чтобы персонажи продолжали существование в реальности.
Любопытно, что под «домом» можно понимать и страну, и, собственно, народ. Суть, в общем-то, не меняется. А, возможно, это единый образ, ведь страну от народа отделить невозможно. Её историю пишут домоуправы — романтический утопист, реформатор и узколобый прагматик. И это, думается, очень точная находка — вложить архивы жизней в руки летописцев-домоуправов, как и вообще, сделать домоуправов — летописцами. Кого каждый из них олицетворяет — задача, отданная на усмотрение интеллектуальной читательской аудитории. Домысливать можно во всех направлениях, кому что нашепчет фантазия. В этом, кстати сказать, большой плюс романа — ничего не навязывать, оставлять поле воображения свободным от пугал-ярлыков. Однако, в то же время, автор не допускает мыслей на отвлеченные темы. Роман для этого снабжён эпизодами, иллюстрирующими и демонстрирующими жизнь такой, какая она есть не на бумаге, а в реальности (разговор в закусочной лысого, толстого и рыжего). И неважно, что разговор идёт между умершими людьми. То, что произошло до их кончины, не требующая пояснений, узнаваемая действительность. Из этой же серии иллюстраций — исповедь врача перед отцом Мануилом. В подобных эпизодических вкраплениях авторская позиция становится выпуклой. В них появляется эмоциональность и экспрессивность. Возможно, они необходимы автору, но поскольку тем или иным ракурсом развернуты к одной и той же проблеме, могут и кажутся избыточными. Так же как и избыточной кажется гротесковость имён-фамилий персонажей — Рябохлыст, Кожакарь, Хлебокляч, Гордюжа, Кульчий, Люсый и т. п. В романе они не обыграны. Возможно, их «говорящесть» и могла бы что-то сообщить читателю, но его неискушенность тому помехой. В этом плане беспроигрышен салтыково-щедринский подход. Правда, одна «говорящая»
На общем добротном полотне романа достаточно ярко выделяются отдельные узоры. В частности, чрезвычайно тонким, щемяще правдоподобным выглядит монолог ожидающего жену писателя. На мой взгляд, это одна из повествовательных жемчужин, заслуживающая статуса отдельного рассказа. Подобные вставки позволяют разглядеть в галерее персонажей-пороков, персонажей-явлений, персонажей-ситуаций портреты обычных людей. Однако, в то же время, они нарушают единый рисунок романа уже тем, что стоят особняком и вообще-то в построении целостности картины не играют важной роли.
Роман «Дом» — серьёзное произведение, и важно, что он, как квинтэссенция мыслей и чувств художника, обладает способностью передавать их читателю. Заставляет размышлять. Но есть в романе одно «но», способное перевесить все вышеобозначенные достоинства. В нём царит и властвует безысходность. Просвета нет. Выбор, правда, есть, однако негустой — сумасшедший дом, кладбище за каналом и заграница. Да, найдутся люди, смакующие и наслаждающиеся болью, но их, всё же, меньшинство. Большинство же ищет света в конце тоннеля или катарсического омовения души. В «Доме», увы, окна зашторены и двери заперты. Лишь единицы могут оказаться среди желающих посетить его…
Книга надежды
При всей кажущейся простоте, жанр интервью требует к себе много внимания. Прежде всего, нужно постараться «разговорить» собеседника. То есть зарядить его батарейкой собственного энтузиазма и получить в ответ не меньший заряд готовности к монологу. Самую большую трудность здесь представляют чиновники, поскольку их казеннообразное мышление не дает им не то что прибегать к метафорам, но и элементарно демонстрировать личное отношение к тому или иному событию.
Но даже если собеседник расположен к вам и красноречив, из полученного информационного материала необходимо составить композицию и донести до читателя портрет, мысли, идеи человека, не исказив, не изолгав их. Высший пилотаж интервьюера, на мой взгляд, остаться «тенью», позволив главному участнику беседы засиять всеми гранями своего мировоззрения.
Как мне кажется, с этой сверхзадачей справилась Екатерина Глушик — автор книги «Что сделать? Беседы о русском развитии» (Форум, Москва, 2010.). Перед нами сборник интервью со многими известными людьми, в том числе чиновниками, работающими в различных сферах: науке, промышленности, культуре, образовании и т. д. Нисколько не умаляя достоинств вопросов автора (кстати сказать, по ним часто можно определить профессионализм интервьюера), нужно заметить, что ответы на них носят почти исповедальный характер. И это чрезвычайное достоинство книги. Откровение, размышление, незавуалированная эмоциональная окраска текстов — такое сейчас встречается редко. Потому что многие интервью сегодня выглядят либо как состязание двух «небожителей», где каждого тянет пропиарить себя, любимого, либо как диалог с формальными, набившими оскомину вопросами и ответами.
Книга «Что сделать?» построена по другому принципу — по принципу контакта. Доброжелательного и потому — продуктивного. Благодаря этому контакту открываются совершенно удивительные стороны той или иной популярной личности. К примеру, глубинны, актуальны, философичны рассуждения о предназначении культуры, ее миссии и ее нынешнем состоянии народного артиста России Юрия Соломина, режиссера Карена Шахназарова, писателей Александра Проханова и Лидии Сычевой. Поражает степень открытости и серьезный анализ явлений и событий, происходящих в науке, истории, экономике, озвученный такими мэтрами, как академик Сергей Капица, доктор философских наук, историк Ирина Орлова, председатель совета Союза нефтегазопрмышленников России Юрий Шафраник, главный редактор журнала «Свободная мысль» Владислав Иноземцев и др.