Исповедь Сатурна

Абдуллаев Чингиз Акифович

— Будет, — упрямо говорю я ему. — Вот такие, как ты, появятся. Молодые, сильные, умные. Которые зарабатывать хотят, а не воровать. И все у нас будет.

Костя молчит. Наверное, он не согласен. Я его понимаю. Что он видит в своем банке?

Кто туда приходит? Здесь банк — обычное место для любого американца, даже с очень небольшим достатком. Американец не понимает, как можно хранить деньги дома или в кармане. Это глупо и нерационально. Деньги должны работать и приносить прибыль. А у нас есть миллионы людей, которые ни разу в жизни не были в банке. Я помню, как по телевизору показывали август девяносто восьмого, что тогда творилось в России. Скажите этим людям, что деньги нужно хранить в банках. Они плюнут вам в лицо. И правильно сделают. В Америке есть закон.

Любой вид вклада до ста тысяч долларов застрахован государством, а у нас? Как там обманывали, я еще помню по началу девяностых. Все эти «пирамиды». И люди верили, что успеют, сумеют выскочить из этой чертовой карусели раньше, чем она рухнет. Покажите мне, кто успел. А я покажу вам тех, кто не успел. Догадываетесь, какое будет соотношение? Хотя почему я так нервничаю? Все правильно. Америка выиграла третью мировую войну. Выиграла, и теперь победитель. А мы проиграли свою войну. Даже не так, мы капитулировали. Господи, как мы могли так бездарно отдать все, что имели?!

Никогда не прощу им такого предательства. Всей этой шушере, которая развалила страну. Дело даже в не в предательстве, они не были предателями. Они были просто слабыми и некомпетентными людьми, оказавшимися не на своем месте. А потом власть стали рвать на части национальные лидеры, вдруг осознавшие, что можно на этом заработать и политический, и материальный капитал. Не хочу вспоминать об этом. Я мотнул головой. Костя взглянул на меня:

— Все-таки веришь, что у нас жизнь наладится?

— Верю, — упрямо говорю я ему, — обязательно наладится. Иначе и быть не может.

— Поэтому ты здесь и в Россию возвращаться не хочешь? — немного насмешливо спрашивает он меня.

Если бы это был не Костя, я бы врезал ему в зубы. Ну как ему объяснить, что нельзя мне обратно в Россию. Что числится на мне столько всякого… Меня ведь до суда уберечь не смогут, в камере придушат. И я это прекрасно знаю. Как ему объяснить, что я несколько раз ночью плакал. И однажды Саша пришла из своей спальни и сидела рядом со мной. Это когда я Невский проспект во сне увидел. Будто идем мы по Невскому вместе с Костей и его мамой. И вокруг столько солнца, столько улыбающихся людей. Господи, как я заревел во сне! Я ведь свой Ленинград очень любил. Пусть его потом они назвали по-старому, я ведь все равно ленинградец. Это у меня мама-блокадница, чудом выжила в городе. Это мой отец защищал его от фашистов шестьдесят лет назад. И я не могу вернуться в свой родной город. Не мог столько лет увидеть и обнять своего сына. Как мне все это ему объяснить?

Я затормозил. Лег головой на руль и смотрю перед собой. Словно опять в Ленинграде оказался. И шпиль Адмиралтейства вижу. И Васильевский остров. Я здесь прочитал строчку одного поэта, тоже ленинградца, который раньше меня уехал. Он написал: «На Васильевский остров приду умирать». Я бы пополз туда умереть. Честное слово, прополз бы все расстояние от нашего города до Ленинграда, если бы мне разрешили туда вернуться. Только мне нельзя.

Сзади гудели машины. Я очнулся. Костя испуганно смотрел на меня.

— Что с тобой случилось? — спросил он.

— Ничего, — мы снова тронулись, — немного задумался. Ты извини, со мной иногда такое случается. Словно наваждение какое-то. Город наш вспоминаю, людей, тебя маленького. Я ведь столько лет хотел тебя увидеть. И не говори мне, что я не хочу вернуться. Очень хочу, Костя, больше всего на свете хочу. Только нельзя мне. Грехи за мной водятся непрощенные. Нельзя мне обратно. Понимаешь?

Он кивает головой, ничего больше не спрашивая. И на том спасибо. Мы едем дальше. Пока наших преследователей не видно. Наверное, Оглобля уже пришел в себя, но звонить боится. Нужно будет объяснять, как они могли меня упустить. Двое здоровых мужиков не справились с одноруким инвалидом. Нужно будет объяснить Барлоу, почему они меня потеряли. Хотя все равно мне никуда не уйти. Слишком известная примета — моя левая рука. Кроме того, уходить всем троим глупо. Они нас сразу вычислят. Поэтому я и попросил у Барлоу несколько недель, чтобы подготовить пути к отступлению. Он думает, что я готовлюсь

к тому, чтобы выполнить его «заказ». Пусть думает. Правда, на всякий случай он прикрепил ко мне своих парней. На случай, если я попытаюсь сбежать. Глупо пытаться. Он думает, что рассчитал все мои ходы, перекрыл мне все пути к отступлению. Только он не знает, какую науку выживания я прошел в России. Там было гораздо сложнее, чем здесь.

В Америке вся мафия — это детский сад по сравнению с нашими отморозками. У них, чтобы убрать человека, нужно собрать всех руководителей мафии, получить согласие, найти исполнителя, заплатить ему, обговорить все детали. У нас в стране любой бомж за тысячу долларов согласится выстрелить из пистолета. Только найди ему оружие и дай деньги. У нас неуважение к человеку вообще и к человеческой жизни в частности в крови. Для нас миллион погибших — статистика. У американцев помешательство на жизни каждого их гражданина. Каждого. Может, поэтому мы в таком дерьме, а они купаются в роскоши?

Пока мы доедем до нашего дома, Барлоу уже будет знать, что я сорвался. Пусть узнает. Пусть задумается. Мне важно показать себя несколько растерявшимся и неуверенным в себе человеком, который боится за своих детей. Пусть он удвоит, утроит число моих преследователей. В решающий момент они все равно не смогут нас остановить. Я продумал свой план в деталях. Когда мне понадобится, Костя и Саша исчезнут, а я останусь один с этой бандой. И тогда уже я буду диктовать правила игры, на которую я вынужден был согласиться.

ОЛД-ТАУН

ЗА ДВЕ НЕДЕЛИ ДО ОПИСЫВАЕМЫХ СОБЫТИЙ

Нужно отдать должное Барлоу, психологию он тоже немного знал. Не стал сразу звонить мне, пока я в себя приходил. Ему важно было, чтобы я постоянно находился под впечатлением от нападения этих молодчиков. Ему было важно меня не просто заставить, а сломать, чтобы я выполнял их волю. Несколько дней рядом со мной никого не было. Хотя когда я поехал в Бангор, где стоял мой самолет, за мной сразу увязалась машина. И потом в аэропорту мне сказали, что какие-то незнакомцы спрашивали меня и просили показать им, в каком ангаре стоит мой самолет. Итак, они уже знают про самолет. Значит, при любом варианте использовать мой самолет нельзя. Они могут прикрепить к нему какое-нибудь небольшое устройство, которое даст сигнал на землю, где именно я нахожусь. Или взорвут мой самолетик к чертовой бабушке, если я попытаюсь сбежать. Или вообще не дадут мне взлететь. Вариантов много, но каждый из них ведет к моему поражению. Поэтому про самолетик лучше забыть. А еще лучше его продать. Но уже поздно что-либо предпринимать. Деньги, которые я получу за самолет, мне все равно никуда не спрятать. Пусть они думают, что аэропорт в Бангоре — мой резервный вариант.

Я вернулся домой поздно вечером и удивился, увидев, что горит свет. Саша должна быть остаться у своих друзей-баптистов. И в доме никого не должно было быть. Хотя странно, что мои собачки молчат. У нас три собаки, и они обычно реагируют на незнакомцев. Непонятная ситуация всегда очень беспокоит. Я оставил машину около дома и с тяжелым сердцем открыл дверь. Эту картину я никогда не забуду. На диване сидели Саша и мистер Барлоу. Они о чем-то мирно беседовали, и Саша улыбалась гостю. Сколько раз я предупреждал, чтобы она не разговаривала с незнакомцами! И тем более никого не пускала в дом. Конечно, наши собаки не станут реагировать, если Саша сама открыла дверь и впустила в дом этого мерзавца.

К счастью, он был один. Если бы здесь оказался кто-то еще из его подручных, я бы наверняка снова не сдержался. Но Барлоу умел просчитывать варианты. Я даже думаю, что он был настоящим адвокатом и настоящим психологом. Он сумел так разговорить обычно замкнутую Сашу, что она весело смеялась и отвечала на любые вопросы этого типа, которого видела впервые в жизни.

— Здравствуйте, мистер Келлер.

Барлоу поднимается с дивана, предусмотрительно не протягивая мне руку. Я бы все равно не пожал ее. Вместо ответа я подошел к Саше и спросил у ней по-русски, надеясь, что этот тип ничего не поймет. А если поймет, то тем лучше.