Исповедь Сатурна
Шрифт:
Говорят, что мужчины-отцы обычно больше любят своих дочерей, а женщины-матери своих сыновей. Может быть, и так. Но к Саше я уже привык. Я знал, что увижу ее каждое утро, знал все ее привычки и склонности. Она уже имела некоторые проблемы, и мне пришлось прочесть несколько медицинских книг, пойти на консультацию к семейному психологу и попытаться объяснить дочери, почему у нее происходят некоторые изменения, которые обычно происходят у девушек в ее возрасте. А вот Костю я не видел много лет. Я так мечтал увидеть его на моей кухне, что теперь, когда он действительно сидел за столом, я не мог поверить в свое счастье.
— Спасибо, я уже сыт.
— Пей кофе, — предложил я.
— Спасибо, — он подвинул к себе чашку, — а где Саша?
— Уехала в школу. За ней приходит специальный автобус.
Он молчал, отхлебывая кофе. Теперь предстояло самое главное. Наш разговор. Надеюсь, он меня правильно поймет.
— Костя, — сказал я, когда он снова поднял на меня глаза, — нам нужно поговорить.
— О чем? — кажется, он удивился.
— У меня большие проблемы, — признался я ему. — Ты не думай. Я очень рад, что ты уже здесь. Более того, я всегда хотел, чтобы ты ко мне приехал. Но сейчас у меня очень большие проблемы. И мне понадобится твоя помощь.
— Хорошо, — просто сказал он, отодвигая чашку. — Что ты хотел мне сказать?
— Спустимся в подвал, — предложил я ему, — там нас не смогут услышать.
— А в доме могут?
— Не знаю. Но на всякий случай давай спустимся.
Мы вышли из кухни и прошли в столовую, откуда был вход в подвал. Это был даже не подвал, а просто первый этаж, встроенный в фундамент дома. Мы спустились вниз, и я показал Косте свои склады и самодельный тир. Винтовки ему понравились, он даже вызвался пострелять и, нужно сказать, проявил себя совсем неплохо. Может, у нас в семье был наследственный талант к стрельбе? Я посмотрел, как он стреляет, и отметил, что для бывшего пограничника он делает это на «отлично». Потом мы с ним сели на моем складе в окружении бутылок.
— Дело в том, что я не просто так сюда переехал, — начал я. — Меня искали в России и могли убить. Или арестовать. На мой арест был выдан ордер.
Он молчал, не перебивая. Мне нравилась его спокойствие. Я в его годы был более неосмотрительным и горячим.
— Я был профессиональным киллером, — выдохнул наконец я, — чтобы как-то выжить и посылать вам деньги, мне пришлось научиться убивать. Правда, убивал я в основном бандитов, но это меня не оправдывает.
— Какие деньги? — недовольным голосом спросил он. — Мать говорила, что ты ничего не посылал.
— Вот стерва, — не выдержал я. — Она тебе все врала, Костя. Я каждый месяц посылал вам деньги. Передавал через надежных людей, пересылал на ваш почтовый адрес, когда не было оказии. Я все эти годы вам помогал. Каждый месяц.
— Странно, — пожал он плечами, — а мне казалось, что мы жили достаточно скромно.
— Это ты спроси у нее, куда она тратила мои деньги, — сразу вспылив, зло говорю я. Но потом успокаиваюсь.
Сейчас не время вспоминать про мою бывшую жену. Я ее давно не видел. Но какова дрянь! Скрывала от мальчика, что я им помогаю! Впрочем, сейчас не до нее. Хорошо еще, что она не стала возражать против приезда Кости в Америку.
— В общем, я вам помогал, — говорю я, чтобы закрыть эту тему. — Но у меня появились большие проблемы, и мне пришлось уехать.
— Она действительно не твоя дочь? — спрашивает Костя.
— Она моя дочь, — устало говорю я ему. — Я люблю ее, как родную, и она меня любит и уважает, как отца.
— А меня ты не любил?
Представляю, как ему было больно. Столько лет без отца. То ли без вести пропавшего, то ли исчезнувшего, то ли сбежавшего. Нужно было определяться еще тогда, когда я ушел от них. Я не думал о его проблемах. У меня хватало своих.
— Очень любил, — отвечаю я. — Ты даже не представляешь, Костя, как мне было сложно здесь оставаться.
— Представляю, — в его голосе появились прокурорские нотки, — с этим тиром, с этим домом, с машинами, с твоими собаками, с твоим собственным самолетом.
— При чем тут самолет? Мне так не хватало нашего Питера, тебя, Костя, моих корешей. Иногда хотелось все бросить и к вам приехать. Но я знал, что ничего не выйдет. Я тебе говорил, что грехов за мной много. Очень много, Костя. И поэтому у меня появились проблемы и здесь, в Америке.
Он снова молчит, терпеливо ожидая, когда я ему все разъясню.
— В общем, от меня требуют, чтобы я снова стал киллером, — выдохнул я. — Мне приказали убрать одного человека. А я этого делать не хочу. Я уже давно «завязал», как говорят блатные.
— Какая разница? — не понимает Костя. — Одним меньше, одним больше. Ты же сам говоришь, что стрелял бандитов. Ну и правильно делал. Меньше гадов по земле ходить будет.
— Дело не в этом. Дело в том, что они знают и про тебя, и про Сашу. И если я откажусь, они угрожают вас убить. Они знали, что ты приезжаешь, и решили, что теперь я не откажусь наверняка. Когда ты сообщил, что едешь, я не знал, что сказать. Даже не представлял. С одной стороны, очень хотел тебя увидеть. А с другой, понимал, какая опасность тебе грозит. Но если бы ты остался в Питере, опасность была бы не меньше. Поэтому я решил, что будет лучше, если ты приедешь сюда.
— Хочешь, чтобы я тебе помог с ними справиться? — спрашивает Костя.
— Нет, — невольно улыбаюсь я ему, — конечно нет. Это в кино так бывает, Костя, когда герои убивают всех бандитов. В жизни все намного сложнее. В общем, чтобы я чувствовал себя спокойнее, тебе нужно исчезнуть. Хотя бы на некоторое время. Виза у тебя на один год, но такой срок не понадобится. Только недели на две-три.
— Куда исчезнуть? — удивляется он. — Я не знаю английского языка, ничего здесь не понимаю. И вообще Америку не знаю. Куда я могу спрятаться? Просидеть у тебя здесь в подвале две недели?
— Нет. Не в подвале. Ты уедешь в другой город, к нашей родственнице. Это моя троюродная сестра. Ее мать и моя мама были двоюродными сестрами, а наши бабушки — родными сестрами. Она, конечно, дальняя родственница, но они с мужем хорошо знают местные условия и смогут тебя спрятать на время. Поживешь у них, пока я не закончу все свои дела. А потом мы с тобой снова встретимся. И уже больше никогда не расстанемся. Это я тебя обещаю.
— Не понимаю, — говорит он после долгого молчания, — если ты знал, что будут такие неприятности, зачем ты разрешил мне приехать? Я бы лучше остался в Питере.