Испытание
Шрифт:
— Я тебе выговор! И премиальных лишу! — закричал он и неожиданно сострил, порадовав друзей-товарищей Майрама. — Считай, что тоже по статистике! — и в завершение заявил очкарику: — Видите? Вот он, ваш избранник! Сегодня машину угробил, — что завтра выкинет?..
— И все-таки, — очкастый незнакомец повернулся к Ник. Нику, — закрепите его за мной.
— Стонать будете, — с сомнением покачал головой начальник АТК.
— Мне нужно знать народ, обычаи, психологический склад горцев, — с жаром воскликнул незнакомец, — ход их мыслей, привычки, юмор, жесты… Я должен знать этот край, родивший моего героя Мурата. Все!
—
— Ничего, он знает свой народ, его обычаи… — возразил очкарик и глянул на Майрама. — Покажешь мне горы, аулы, башни пропасти? Познакомишь со своими друзьями, родственниками, настоящими горцами?.. Сможешь свести меня со столетними стариками? — Позабыв о Майраме, он забегал по боксу, размышляя вслух:
— Я знаю каждый шаг в его жизни, но не знаю, откуда это у него. Как душа его оказалась такой бескомпромиссной? — Он поднял ладонь. — Нет, умом я понимаю, допускаю, что многое заложено в нем от рождения, другое — отцом, дедом, окружающими… Но этого недостаточно! Я сам должен побыть там, где он родился, там, где он провел детство, откуда он двинулся в большую жизнь…
Николай Николаевич слушал его с почтительным вниманием. На лицах других было написано изумление и недоумение. Они и не подозревали, как это все важно, какие сложные вопросы вызывает горская жизнь у пришельца… А что Майрам? О чем думал? Он был поражен резкими жестами мужчины, острым взглядом глаз, излучавших сумасшедшие искорки азарта. Он не ожидал от этого человека такой энергии. Его невзрачный рост, при котором животик-барабан казался еще массивнее, большая голова с пролысинами, заграничные очки никак не соответствовали представлению Майрама о деловом и сильном мужчине. Но он так и пылал неукротимым внутренним огнем, обдавал их своими эмоциями, от него веяло волей и целеустремленностью, он готов был снести все и вся на своем пути, лишь бы добраться до этого Мурата и выведать о нем то, что тот сам о себе не знал…
— …Подышать воздухом его юности, услышать голос старцев, увидеть небо, речку, погладить рукой камень у речки, ощутив его холод, как когда-то он ощущал, тосковать по большому делу… — Без этого я не сумею воплотить их в яркий образ… — сверкающие глаза выдавали в нем человека, в котором есть твердость и умение побеждать.
Он оголял свои мысли и заботы, совершенно не стесняясь укоризненных, недоуменных взглядов людей. Кто же он? О чем он говорил? Какого Мурата упомянул? Говорит об ярком образе? Не писатель ли он?
— Мне нужен человек, который легко сходится с людьми, — обратился к Николаю Николаевичу очкарик. — Такой, как он, — показал он на Майрама.
— Это он умеет: сходиться легко с людьми определенного пола, — усмехнулся начальник АТК — Смотрите, я вас предупредил, — и обратился к Майраму: — Эй, гид-остряк! Чтоб послезавтра машина была на ходу. Будешь на вызовах у товарища Конова, — спохватившись, пояснил: — Савелий Сергеевич, которому ты пытался дать экскурсию, — режиссер. Приехал снимать фильм…
Майрам услышал «фильм, кино» — и что сделал? Возразил? Ничего подобного. Кто не хочет быть близок к кино? Он стоял и молчал. Ник Ник объявил ему:
— С завтрашнего дня считай себя прикрепленным к товарищу Конову… С вечера будешь узнавать, есть ли у диспетчера вызов на утро, и если нет, —
— Машина нам нужна не каждый день, — согласился очкарик.
Николай Николаевич строго посмотрел на Гагаева:
— И смотри мне, чтоб был полный порядок. Дело не шутейское. Это тебе не цирк! Кино.
Начальник АТК и режиссер поспешили в контору.
— Пойдем, — обратился Илья к Волкодаву, — выручку сдадим.
Майрам остался один. Но ненадолго. Вскоре возле него оказался Илья. Молча примостился на шине, валявшейся на цементном полу. Он не мог сидеть, ничего не делая, и стал подавать Майраму то гайку, то отвертку.
— Тебе бы остепениться, — заявил он после некоторого молчания, — несерьезный ты. Все смешки. А дело наше не для смеха.
Ну, если Илья, сам остряк и баламут заговорил, значит, Майрам и в самом деле дошел до ручки. Значит, надо ему менять пластинку. Майраму и так муторно, а тут еще и Илья поддает газ. Терпелив Илья, не ушел, хотя спина Майрама кричала ему: «Иди, иди, отцам семейств следует побольше отдыхать, заждались тебя дома!» Но друг продолжал теребить его рану:
— Учиться тебе надо.
Привычно прикручивая гайку, Майрам, слегка повернув лицо к надоедливому собеседнику, невинно спросил:
— Зубрить? Для чего? У меня сосед есть. Тремя классами старше был, в школу меня с братом водил. Я домой — двойку, сосед — пятерку. Я — с шишкой, он — чистенький. А сейчас? Я домой — три куска, а он от силы кусок. Я — в костюмчике, что Кирилл сшил на заказ, а он в импортном, позапрошлогоднем? От матери я только и слышал: «Посмотри на Казбека!» А теперь я ей: «Погляди на своего Казбека!» То-то! Десять лет с книжками да тетрадками в школу бегал, потом пять — в институт, в шкафчике дипломчик имеет, а я ему по всем статьям фору дам!
— Все сводишь к материи, — горестно покачал головой Илья.
— Мотор без бензина — железяка и только! — возразил Майрам и уверенно добавил: — Нет, я Казбека обошел!
— Врешь ты, Майрам, — серьезно сказал Илья. — Чего ж тогда братца и сестренку учишь, в люди выводишь?..
…Илья повесил на гвоздь кепку, засучил рукава, спрыгнул в яму, плечом оттиснул Майрама в сторону, оценив зияющую рану, сочувственно подмигнул «Крошке»:
— Утром как новенькая будешь! — и ловко стал откручивать гайку, которую Майрам только что закрутил, тот не стал возражать: Илья знает, что делает…
Машины, выстроившись в ряд, выглядывали из-под навесов. тускло поблескивающими ветровыми стеклами. Будто живые существа, они, наслаждаясь кратким отдыхом, стояли настороже, ожидая внезапной команды, готовые мгновенно сорваться с места и умчаться в тьму. Погасли окна в девятиэтажном доме, нависшем над автобазой. Город притих, теперь ничего не заглушало спокойный, мерный, укачивающий шум Терека, Майрам и Илья все еще корпели над «Крошкой»… Под утро у проходной мелькнула тень. Выглянувший из будки сторож махнул рукой в их сторону. Бесшумно ступая, тень медленно пересекла двор, приблизилась к боксу. Черный платок и длинное серое платье. Мать! Сработала-таки родительская интуиция! Подняла с теплой постели, погнала пешком через весь город. Она знала, что Майрам не любит ее визитов, но пересилить себя не могла. Направленные на яму фары машины Ильи слепят, не позволяют разглядеть мать, а ей все видно.