Итоги № 43 (2011)
Шрифт:
Летом 1979-го Владимир Высоцкий неожиданно узнает, что арестованы организаторы его концертов в Удмуртии. Его самого вызывают для дачи показаний в Ижевск, но Володя уезжает на гастроли. Тогда следователь летит за ним в Грузию, чтобы провести допрос… И вдруг — я в Тбилиси тут как тут!
— Но при чем тут Высоцкий? Он же в махинациях непосредственно не участвовал?
— Конечно же, не участвовал. Но следствию было очень желательно опорочить имя артиста, который в своих стихах и песнях говорил людям правду, и поэтому, хотя формально речь шла об администраторах, было сделано все возможное, чтобы бросить тень на Высоцкого и Янкловича. К счастью, все эпизоды хищения, связанные с именем Высоцкого, суд в конце концов вынужден
— Вы рисковали?
— О чем вы говорите! Они такую провокацию против меня устроили. Я висел буквально на волоске. В жизни бы потом не отмылся… Привозит как-то конвойный взвод на встречу со мной того самого ижевского администратора Кондакова, а он мне сразу: «Генрих Павлович, жуткая неприятность!» Оказывается, утром сокамерник попросил его передать письмо на волю через меня. «У нас не принято отказывать, — объяснил мне Кондаков. — Я взял письмо, но вовсе не собирался вам его отдавать. Однако его у меня обнаружили… Учинили допрос. И тогда сокамерник дал показания, что он неоднократно через меня и вас отсылал письма». А в этом письме, как выяснилось, содержались инструкции по уголовному делу, как его развалить. Если бы было доказано, что я письма осужденных передаю «в город», во-первых, с профессией можно расстаться. Во-вторых, это означает уголовное дело против меня… Провокация — без вариантов!
Начинается суд, и судья говорит: «Мне из конвойного взвода поступил сигнал…» И рассказывает известную мне историю. Я встаю: «В таком случае прошу вызвать в суд и допросить человека, который это написал». Думаю, была не была! Что-то сумею выяснить. Я-то знаю, что это подставное лицо, никаких писем я не видел и не передавал. Суд вызывает сокамерника Кондакова, и я принимаюсь его допрашивать. Раз вопрос, два!.. Вижу — поплыл, голубчик! Мне удалось его расколоть. Выяснилось, что этот человек уже давно осужден. Не первый год сидит. Так его специально привезли из лагеря и подсадили в камеру Кондакова. Он вообще не имел никакого права находиться в следственном изоляторе: он же осужден… Кроме того, какие он мог дать указания по развалу дела, если два или три года назад оно уже было рассмотрено? Значит, то, что он писал, — чистая фикция. И, представьте себе, человек признался, что его подвигнули на составление и передачу письма оперативные работники. Зачем? Я даже раскручивать дальше не стал — судья допрашиваемого перебил: «Все-все! Суду и так ясно…» Больше об этом эпизоде в ходе слушания дела не вспоминали. Вот такие бывают провокации против адвокатов…
— Вы ощущали себя диссидентом?
— Нет, я только занимался своим делом. Всегда оставался профессионалом, если так можно о себе говорить… Диссидентом в адвокатуре не был, но отказникам, отъезжающим в Израиль, помогал и диссидентов защищал. В частности Андрея Дмитриевича Сахарова.
Были неприятности у его семьи. Точнее — у Елены Боннэр, ее детей. Против дочери Боннэр совершенно определенными органами предпринималась интрига как раз тогда, когда Сахарова советские власти прессовали. Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна попросили меня помочь им, и, конечно, отказать я не мог. Наше общение мы пытались законспирировать, конечно же, очень наивно. Так, звонили мне только из телефонных автоматов. Когда приходили, занавешивали все окна… Смешно, конечно: органы, которые отслеживали Сахарова, все знали. Да и я надежно был у них под колпаком. Верх цинизма: эти бойцы невидимого фронта мою дочь пытались завербовать! Склоняли к стукачеству и ее подругу, девчонка прибежала ко мне вся в слезах и рассказала об этом. Свинство!
— А непосредственно на вас не оказывалось давление?
— Было дело. Дело Островского… Он был профессором, доктором наук, лауреатом Госпремии, занимал высокий пост в Госплане. Много лет преданно дружил с одинокой женщиной, незаконной дочерью царского полковника и в прошлом красавицей. После революции она стала женой сперва большевистского
Когда после похорон отмечали девять дней, одна из приживалок нашей героини говорит Островскому: «А не считаете ли вы, что и мне что-то должно перепасть?» Тот же, человек решительный, отрезал: «Вот уж вам и нет! Вы больше других крысятничали, когда она была жива». — «Ах вот как! Тогда я знаю, куда обратиться». И обратилась. В комитете сразу же заинтересовались Островским и его наследством. Назначили — вообразите только! — посмертную психиатрическую экспертизу, которая заочно признала завещательницу сумасшедшей.
О, как характеры проявляются в такие моменты! Один полковник в отставке, Герой Советского Союза, обратился ко мне с готовностью свидетельствовать о нормальном психическом состоянии этой женщины, с которой он нередко встречался. Так на него было оказано давление на его работе: отказались отпускать его в дневное время на суд. Тогда он взял отпуск за свой счет и все равно на суд пришел…
В общем, все имущество Островского — все, до последней кровати! — арестовали и вывезли, потому как опротестовали через суд, что завещание недействительно. Я вел это дело. Оно было единственным, когда меня вызвали кое-куда и сказали: «Вы понимаете, что действуете против государства?» Я ответил: «Понимаю». На этом разговор окончился.
Выиграть это дело было совершенно невозможно. Хотя частично мы все-таки победили. Сложность заключалась в том, что приживалка-клеветница утверждала, что имеющаяся в суде опись имущества не полная, что существовало большое количество других драгоценных вещей: колец с бриллиантами, подвесок, браслетов и многого другого. Если бы этот факт был признан, Островский рисковал тем, что с него до конца дней будут взыскивать за эти якобы сокрытые вещи. Но нам удалось отбиться. Слушал дело довольно приличный человек — судья, который явно страдал сам от всей этой грязи…
Несмотря на то что суд не признал никакой вины Островского в произошедшем, его исключили из КПСС. Человек едва не потерял работу, и здоровье его было подорвано. Через некоторое время, где-то в начале 70-х, Островский заболел и умер. Когда о деле его вспоминаю, мурашки по коже бегут.
— Может, вы платили таким образом за вашу удачливость. Говорят, что большинство дел вы все-таки выигрываете.
— О чем вы? Адвокаты в нашей стране, если судились с государством, то практически всегда проигрывали. Причем без всякого прямого давления на адвоката. Такова система. Судья олицетворяет собой государство. И не надо было тратить время на доказательство вины.
— А как же презумпция невиновности?
— Да бросьте вы, это лишь красивые слова в наших условиях… Но, как я понимаю, вы перешли на уголовные дела. Задача адвоката по этим делам достаточно сложна. Если обвиняемый говорит о своей невиновности, то адвокат не должен позволить себе даже мысли допустить, что это не так. Не может же адвокат на самом деле быть уверенным, что его подзащитный, скажем, убийца или насильник, а все равно доказывать его невиновность. Это было бы безнравственно и психологически очень сложно. С другой стороны, я не могу быть убежденным в его невиновности только на основании его слов. В этом случае я должен быть только убежден в сомнительности обвинений, которые выдвигаются против моих подзащитных. Обратите внимание на формулировку: убежден в сомнительности. Вот мое адвокатское кредо. Долг человеческий должен совпадать у адвоката с долгом профессиональным, иначе грош нам цена.