Иван Болотников
Шрифт:
– Осади-и-и! Гись!
Отшатнулся, схватился за плечо, а за спиной оказался все тот же приземистый старичок в дерюжке.
– Не везет те, молодший. У нас и за погляд жалуют. Жмись ко мне.
А стрельцы все напирали, теснили слобожан к рундукам и боярским тынам; наконец на белом скакуне показался и сам Годунов, лицо его несколько раз мелькнуло в частоколе серебристых бердышей, но Васюта успел разглядеть. Оно было чисто и румяно, с черными, как смоль, бровями и с короткой курчавой бородкой; из-под шапки, унизанной дорогими
«Статен боярин и ликом пригож», – подумал Васюта.
– Злодей… Убивец, – услышал за спиной горячий шепот.
– Царевича невинного загубил, – вторил ему другой тихий голос.
И отовсюду заговорили – зло, приглушенно, под дробный цокот конских копыт.
– Сотни угличан сказнил, ирод.
– Царицу Марью в скит упрятал.
– С ведунами знается.
– Великий глад и мор на Руси. Города и веси впусте.
– Тяглом задавил, не вздохнуть. А чуть что – и на дыбу.
Вслед боярскому поезду кто-то громко и дерзко выкрикнул:
– Душегуб ты, Бориска! Будет те божья кара!
Среди слобожан зашныряли истцы и земские ярыжки 154 , искали дерзкого посадского. Сыщут – и не миновать ему плахи, Годунов скор на расправу.
«Не любят боярина в народе. Ишь, как озлобились»,- подумал Васюта. Обернулся к старичку:
– Далече до Патриаршего двора?
– Рукой подать, молодший. Жаль, недосуг, а то бы свел тебя… Да ты вот что, ступай-ка за стрельцами, они в Кремль едут. А там спросишь. Да смотри, не отставай, а не то сомнут на Красной.
В Кремле боярский поезд повернул на Житничную улицу, а Васюта вышел на Троицкую. Стал подле храма Параскевы-пятницы, сдвинул шапку на затылок. Глазел зачарованно на кремлевские терема и соборы, покуда не увидел перед собой пожилого чернеца в рясе и в клобуке. Спросил:
– Не укажешь ли, отче, Патриарший двор?
Монах ткнул перстом на высокую каменную стену.
– То подворье святой Троицы, отрок. А за ним будет двор владыки.
Сказал и поспешил к храму, а Васюта пошагал мимо монастырского подворья. У Патриаршего двора его остановили караульные стрельцы в голубых кафтанах.
– Куда? – пытливо уставился на него десятник.
– К владыке для посвящения. Допусти, служилый.
Десятник мигнул стрельцам и те обступили Васюту.
Один из них проворно запустил руку за пазуху. Васюте не понравилось, оттолкнул стрельца широким плечом.
– Не лезь, служилый!
– Цыц, дурень! А может, у тебя пистоль али отравное зелье. Кажи одежу.
– Ишь, чего удумал, – усмехнулся Васюта. – Гляди.
Распахнул кафтан, вывернул карманы.
– Ладно, ступай, – буркнул десятник и повелел открыть ворота.
Долго расспрашивали Васюту и перед самыми палатами.
– С ростовского уезду? А грамоту от мирян принес?
– Принес, отче.
Келейник принял грамоту и, не раскрывая,
– Ожидай тут. Покличем.
В келье всего лишь одно оконце, забранное железной решеткой. Сумеречно, тихо, в правом углу, над образом Спаса, чадит неугасимая лампадка, кидая багровые блики на медный оклад.
Душно. Васюта снял кафтан и опустился на лавку; после дальней дороги клонило в сон. Закрыл глаза, и тотчас предстали перед ним шумные торговые ряды Красной площади, величавый Кремль с грозными бойницами и высокими башнями, белокаменные соборы с золотыми куполами, а потом все спуталось, смешалось, и он провалился в глубокий сон.
Очнулся, когда дружно ударили колокола на звонницах, и поплыл по цареву Кремлю малиновый звон. Поднялся с лавки, зевнул, перекрестился на образ.
В келью неслышно ступил молодой послушник – позвал Васюту в малую трапезную. Здесь, за длинным широким столом, сидели на лавках десятка два парней и мужиков в мирской одежде. Все они пришли в Москву за посвящением.
Ели похлебку из конопляного сока с груздями, вареный горох, пироги с капустой, запивали киселем.
Подле Васюты, утирая пот со лба, шумно чавкал дебелый бородач в темно-зеленом сукмане. Облизывая деревянную ложку, повернулся к Васюте.
– Откель притащился?.. Из У гожей. А я и того далече. Из Каргополя пришел к святейшему.
Васюта крутнул головой: сторонушка – самая глушь, за тыщи верст от стольного града.
– Как же добрался? У вас там сплошь леса да болота, сказывают.
– Хватил горюшка. Едва медведь не задрал. Хорошо, сопутник вызволил, он-то до самой Москвы со мной брел. А третий в болоте утоп. Колобродный был, все о гулящих женках бакулил. Вся-де услада в них…
– Грешно срамословить! – пристукнул посохом седобородый келейник, надзиравший за трапезой.
Застолица примолкла, а потом, когда поели, все встали на молитву. Келейник и тут досматривал, буравил маленькими, колючими глазками каждого богомольца.
– Нет в тебе усердия. Поклоны малы и в молитве не горазд. Чтешь путано, – заворчал он на каргопольца. Тот зачастил, суматошно заколотил в грудь перстами, ударяясь широким лбом о пол. Васюта прыснул, а дотошный келейник тут как тут.
– Зело весел, отрок. На молитве!
– Прости, отче, – унимая смешинку, повинился Васюта.
На другой день в Крестовой палате были назначены смотрины. Все стали в один ряд, а патриарх Иов сидел в резном кресле. На нем белый клобук с крылами херувима, шелковая мантия с бархатными скрижалями , на груди темного золота панагия 155 с распятием Христа, унизанная жемчугом и изумрудами; в правой руке патриарха черный рогатый посох с каменьями и серебром по древку.