Иван Болотников
Шрифт:
– Зверя и птицы тут довольно. Не пугливы, хоть руками бери.
Вскоре бор раздвинулся, и парни вышли на солнечную прогалину.
– Мать честная. Нива! – ахнул Иванка и шагнул к полю в молодой темно-зеленой озими. – Откуда? Глянь, какое доброе жито поднимается?
– Ну, старец, ну, кудесник! – сдвинул колпак на затылок Васюта. – Нет, тут без чародейства не обошлось. Знается наш скитник с волхвами.
Настреляв дичи, вернулись к избушке. Васюта заглянул в открытую дверь, но в келью не пошел.
– Молится Назарий. Устали не знает.
Отшельник вышел из кельи не скоро, а когда наконец появился на пороге, лицо его было ласково умиротворенным.
– Замолил ваш грех, чада.
–
– Много дней и ночей провел в сей пустыни, но живой твари не трогал. Вы же, – скитник ткнул перстом на дичь, – не успев в обитель ступить, божью тварь смерти предали.
– Но как же снедь добывать, старче?
– Все живое – свято, и нельзя то насильем рушить. Всяка тварь, как человек, должна уходить к создателю своею смертью.
– А чем чрево насытить?
– Чем?.. Ужель человек так кровожаден? Разве мало господь сотворил для чрева? Разве мало земля нам дарует? Стыдись, чада!
Назарий зачем-то трижды обошел вокруг скита, затем в минутной раздумчивости постоял у ели, обратившись лицом к закату; от всей его древней согбенной фигуры веяло загадочной отрешенностью и таинством.
– Ступайте в келью, – наконец молвил он.
Стол в избушке был уставлен яствами. Тут был и белый мед в деревянных мисках, и калачи, и уха рыбья, и моченая брусника, и красный ядреный боровой рыжик, и белый груздь в засоле, и сусло с земляникой, и прошлогодняя клюква в медовых сотах.
– Ого! – воскликнул Васюта. – Да тут целый пир, Иванка.
– Трапезуйте, чада. Все тут богово.
Помолились и сели за стол. Васюта макал калачи в мед и нахваливал:
– И калач добрый и мед отменный.
Не удержался, спросил:
– Хлеб-то с поля, Назарий? Откуда нива в бору оказалась?
– Так бог повелел, молодший. Перед тем, как идти в обитель, сказал мне создатель: «Возьми пясть жита и возрасти ниву».
– Без сохи и коня?
– Покуда всемогущий дает мне силы, подымаю ниву мотыгой.
– А давно ли в обители, старче? – спросил Болотников.
– Давно, сыне. Сколь лет минуло – не ведаю. Ушел я в ту пору, когда царь Иван ливонца начал воевать.
Иванка и Васюта с изумлением уставились на старца.
– Тому ж тридцать лет, Назарий! – Васюта даже ложку отложил. Встал из-за стола и земно поклонился скитнику. – Да ты ж святой, старче! Всем мирянам поведаю о твоем подвиге. На тебя ж молиться надо.
– Богу, чадо. Я ж раб его покорный.
– А не поведаешь ли, старче, отчего ты мир покинул?
На вопрос Болотникова Назарий ответил не сразу; он
повернулся к иконе, как бы советуясь с Богоматерью. Долго сидел молчком, а затем заговорил тихим, глуховатым голосом:
– Поведаю вам, чада, да простит меня господь… Был я в младых летах холопом боярина старого и благочестивого. Зело почитал он творца небесного и в молитвах был усерден. Перед кончиною своею духовную грамоту написал. Собрал нас, холопей, во дворе и волю свою изъявил. «Служили мне честно и праведно, а ныне отпущаю вас. Ступайте с богом». Через седмицу преставился боярин, и побрели мы новых господ искать. Недолго бродяжил в гулящих. Вскоре пристал к слуге цареву – дворянину Василыо Грязнову. Тот сапоги да кафтан выдал, на коня посадил. Молвил: «Ликом ты пригож и телом крепок. Будешь ходить подле меня».
А тут как-то на Николу полонянка в поместье оказалась. Татары ее под Рязанью схватили. На деревеньку набежали, избы пожгли, старых побили, а девок в степь погнали. Не видать бы им волюшки, да в Диком Поле казаки отбили. Вернулась Настена в деревеньку, а там затуга великая, по пожарищу псы голодные бродят и сплошь безлюдье, нет у девки ни отца, ни матери – поганые посекли. С торговым обозом на Москву подалась, там сородич ее проживал. Да токмо не довелось ей с братом
Как поправилась, дворянка Настену при себе оставила, в сенные девки определила. Мне в ту пору и двадцати годков не было. Все ходил да на Настену засматривался, пала она мне на сердце, головушку туманила. Да и Настена меня средь челяди выделяла. В перетемки встречались с ней, гуляли подле хором. Настена суженым меня называла, отрадно на душе было. На Рождество надумали Гряз-нову поклониться, благословения просить.
Вечером пришли мы с Настеной к дворянину. Тот был наподгуле, с шутами балагурил, зелена вина им подносил. Увидел Настену, кочетом заходил: «Ты глянь, какая кра-са-девка у меня объявилась. Ух, статная!» В ноги ему поклонился: «Дозволь, батюшка, в жены Настену взять. Мила душе моей. Благослови, государь». А тот все вокруг Настены ходит да приговаривает: «Ух, красна девка, ух, пригожа!» На меня же и оком не ведет, будто и нет меня в покоях. Вновь земно поклонился: «Благослови, батюшка!» Василий же спальников кликнул, повелел меня из покоев гнать. «Недосуг мне, Назарка, поди вон!» Взял я Настену за руку – ив людскую. Спать к холопам в подклет ушел, а Настена – к сенным девкам. Всю ночь в за-туге был. Ужель, думаю, не отдаст за меня дворянин Настену? Ужель счастью нашему не быть?.. Утром спальник Грязнова зубы скалит: «Обабили твою девку, Назарка». Услышал – в очах помутнело, к Настене кинулся. Та на лавке в слезах лежит. Схватил топор и к дворянину в покои. Тот у себя был, сидел за столом да пороховым зельем пистолет заряжал. Возвидел меня с топором, затрясся, лицом побелел. Яже вскричал: «Пошто Настену осрамил? Порешу, грехолюб!» Топор поднял, а Грязнов из пистоля выпалил. Сразил меня дворянин. Очухался в подклете, кафтан кровью залит. Думал, не подняться, да видно господь ко мне милостив, послал мне старца благонравного. Привратником в хоромах служил. Травами меня пользовал. Через три седмицы поднял-таки. Пошел я в светелку к сенным девкам, чаял Настену повидать, а там мне молвили: «Со двора сошла блаженная о Христе Настасья. А куда – не ведаем». «Как блаженная?!» – воскликнул. И тут поведали мне, что как прознала Настена о моем убийстве, так в сей час и ума лишилась.
Погоревал и надумал к царю податься, на Василия Грязнова челом бить. Однако же к царю меня не допустили. Стрельцы бердышами затолкали да еще плетьми крепко попотчевали, весь кафтанишко изодрали. Три года по Руси бродяжил, кормился христовым именем, а засим в Варницкий монастырь постригся 158 , где в малых летах жил великий чудотворец Сергий Радонежский. Да и там не нашел я покоя и утешения. Сердце мое было полно горечи и страданий. Чем доле пребывал я средь монастырской братии, тем более роптала душа моя. Оскудели святыни благочестием. В кельи женки и девки приходят, творят блуд. Монахи и попы пьянствуют, в храмах дерутся меж собой. Кругом блуд, скверна и чревоугодие.
Многие годы скорбела душа моя: в миру – неправды, в святынях – богохульство великое. Где бренное тело успокоить, где господу без прегрешений взмолиться? Принял на себя епитимью 159 , надел вериги и весь год усердно в постах и молитвах служил богу. Взывал к всемогущему: «Наставь, царь небесный, укажи путь истинный!» И тогда явился ко мне создатель и тихо молвил: «Ступай в пустынь, Назарий. Молись там за мир греховодный. Там ты найдешь покой и спасение». И я пошел немедля. Набрел на сей остров, поставил скит и начал молиться богу. Здесь я нашел душе утешенье.