Иван Болотников
Шрифт:
– Фролка! – позвал старик. – Фролка!.. Куды убрел, гулена.
– Никак, слепец, – негромко молвил Васюта.
– Слепец, чадо, – услышал старик и приблизился к парням. – Поводыря мово не цидели?
– Не видели, отец, – сказал Болотников.
– Поди, к храму убрел, – незлобиво произнес старик, присаживаясь к парням на завалину. Подтолкнул Болотникова в плечо, спросил:
– Так ли в Московском уезде звонят?
Иванка с удивлением глянул на старика.
– Как прознал,
– Жизнь всему научит, чадо. Ты вон из-под града стольного, а друг твой – молодец здешний.
Парни еще больше поразились. Уж не ведун ли слепец?
– Ведаю, ведаю ваши помыслы, – улыбнулся старик. – Не ведун я, молодшие.
Парни переглянулись: калика читал их мысли. Вот тебе и слепец!
– А слепец боле зрячего видит, – продолжал удивлять старик. – Идемте в избу, чать, притомились с дороги.
– Прозорлив ты, старче, – крутнул головой Болотников.
Калика не ответил и молча повел парней в избу. Там было пусто и убого, чадила деревянным маслом лампадка у закопченного образа Спаса. На столе – глиняный кувшин, оловянные чарки, миски с капустой, пучок зеленого луку.
– Воскресение седни. Можно и чару пригубить. Садись, молодшие.
– Спасибо, отец. Как звать-величать прикажешь? – вопросил Иванка.
– Меня-то? А твое имя хитро ли?
– Куда как хитро, – рассмеялся Болотников. – Почитай, проще и не бывает.
– Вот и меня зовут Иваном. Наливай чару, тезка… А в миру меня Лапотком кличут.
– Отчего ж так?
– Должно быть, за то, что три воза лаптей износил. Яить, ребятки, всю Русь не единожды оббегал… Давай-кось по малой.
Лапоток выпил, благодатно крякнул, бороду надвое расправил. Парни также осушили по чаре.
– Никак, один отец? – вопросил Иванка.
– Ой нет, сыне. У меня цела артель. К обедне убрели… Давай-кось еще по единой.
Видно, Лапоток зелену чару уважал, но не пьянел. Сидел прямо, степенно поглаживая бороду. Когда кувшин опорожнили, Лапоток поднялся и пошел в сени.
– Медовухи принесу.
Убрел без посоха, не пошатнувшись. Васюта любовно глянул вслед.
– Здоров, дед!
– Послушай меня, друже. Я схожу в город, а ты побудь здесь. Посиди с Лапотком, – сказал Иванка.
– Вместе пойдем. Ты города не знаешь.
– Ничего, тут не Москва.
– В драку не встревай. Ростовские мужики шебутные, – предупредил Васюта.
Иванка вышел на улицу. Пошагал слободой. Курные избенки прилепились к пыльной, немощеной дороге. За каждой избой – огород с луком, огурцами и чесноком, темные срубы мыленок.
Дорога стала подниматься к холму, на котором возвышалась деревянная крепость с воротами и стрельницами. Дубовые бревна почернели от ветхости,
«Худая крепость, любой ворог осилит. Приведись татарский набег – пропал город», – покачал головой Болотников, минуя никем не охраняемые Петровские ворота.
Затем шел Ладанной слободкой. Здесь уже избы на подклетах, с повалушами и белыми светелками; каждый двор огорожен тыном. Народ тут степенный да благочинный: попы, монахи, дьячки, пономари, владычные служки.
Чем ближе к кремлю, тем шумней и многолюдней. Повсюду возы с товарами, оружная челядь, стрельцы, нищие, скоморохи.
Но вот и Вечевая площадь. Иванка остановился и невольно залюбовался высоким белокаменным пятиглавым собором.
«Чуден храм, – подумал он. – Видно, знатные мастера ставили. Воистину люди сказывают: Василий Блаженный да Успение Богородицы Русь украшают».
Торг оглушил зазывными выкриками. Торговали все: кузнецы, бронники, кожевники, гончары, огородники, стрельцы, монахи, крестьяне, приехавшие из сел и деревенек. Тут же сновали объезжие головы 169 , приставы и земские ярыжки, цирюльники и походячие торговцы с лотками и коробьями.
Торговые ряды раскинулись на всю Вечевую площадь. Здесь же, возле деревянного храма Всемилостивого Спаса, секли батогами мужика. Дюжий рыжебородый кат в алой, закатанной до локтей рубахе бил мужика по обнаженным икрам.
– За что его? – спросил Иванка.
– Земскому старосте задолжал. Другу неделю на правеже 170 стоит, – ответил посадский.
Подскочил земский ярыжка. Поглазел, захихикал:
– Зять тестя лупцует, хе-хе. Глянь, православные!
Ростовцам не в новость, зато набежали зеваки из приезжих.
– Что плетешь? Какой зять?
– Обыкновенный. Не видишь, Селивана потчует. То Фомка – кат. Летось Селиванову дочку замуж взял.
– Да как же это? Негоже тестя бить, – молвил один из мужиков.
– А ему что. Ишь, зубы скалит. Ай да Фомка, ай да зятек!
Селиван корчился, грыз зубами веревку на руках.
– Полегче, ирод. Мочи нет, – хрипло выдавил он, охая после каждого удара.
– Ниче, тятя. Бог терпел и нам велел, – посмеивался Фомка.
Иванка пошел торговыми рядами: калачным, пирожным, москательным, сапожным, суконным, холщовым… В рыбном ряду остановился, пригляделся к торговцам. Мужики и парни завалили лотки сушеной, вяленой и копченой рыбой. Тут же в дощатых чанах плавал и живец, только что доставленный с озера: щука, карась, лещь, окунь, язь…