Иван Болотников
Шрифт:
– Что за люд?
– Михея Давыдова ищем. Медоваром он тут. Укажи, служилый, – произнес Иванка, – из деревеньки его с поклоном идем.
– Из деревеньки?.. К медовару?
Стрелец воровато глянул на караульную избу: видно, отлучаться от Сытенного двора было нельзя, а затем махнул рукой.
– А бес с вами.
Михея Данилова нашли в одном из подвалов. На стенах горели в поставцах факелы, средь бочек, кадей и чанов суетились несколько молодых парней в кожаных сапогах
– Гости к тебе, Михейка! – весело воскликнул стрелец, подойдя к невысокому сутуловатому медовару с острой рыжей бородкой. Тот мельком глянул на пришельцев и вновь склонился над белой кадью, поводя в ней саженной мутовкой.
– Гости, грю!
Михейка сердито отмахнулся.
– Опять бражников привел. Уходи, Филька. Не будет те чары.
– Не бражники мы, – ступил вперед Иванка. – Были в Деболах у Сидорки Грибана. Поклон тебе и жснкс повелел передать.
Михейка смягчился, оторвался от кади, опустился на приземистый табурет.
– В здравии ли тесть мой?
– В здравии. Ждет тебя и Фимку в сенозорник. Бор-ти-де медом будут полны.
– Выходит, отыскал бортное угодье, – повеселел Михейка. – Добрая весть, милок. Медом угощу.
– Знал, кого веду, – крутнул черный ус стрелец. – А то – бражники, уходи, Филька. Чать, с понятием. Может, нальешь за радение?
– Надоедлив ты, стрельче, – буркнул Михейка, однако зачерпнул из бочки полковша меду.
– В последний раз, Филька.
– За здравие твое, благодетель.
Стрелец выпил, поклонился и, пошатываясь, побрел к выходу. Михейка же принялся угощать парней.
– Пейте на здоровье.
Парни осушили по ковшу, похвалили:
– Добрый мед, – сказал Болотников.
– Отменный. Век такой не пивал, – крякнул Васюта,
– То мед ставленый, малиновый, на хмелю. А вон тот на черной смороде.
Михейка повел парней по приземистому, обширному подвалу, указывая на меды сыченые, красные и белые, ежевичные и можжевеловые, приварные и паточные…
Не забыл Михейка показать и лучшие меды – «боярский», «княжий» да «обарный».
– Этим сам владыка Варлаам тешится. Дам и вам испить. Токмо помалу, кабы не забражничали.
Парни отведали и вновь похвалили.
– Искусен же ты, медовар, – крутнул головой Болотников. – Как же готовишь такое яство? Вон хотя бы мед обарный?
– Могу и поведать. Вишь, что мои парни творят? На выучку ко мне владыка поставил. Эти вон двое разводят медовый сот теплой водой и цедят через сито. Воск удаляют и сюда же в кадь хмель добавляют. А вон те варят отвар в котле.
– И долго?
– Покуда до половины не уварится… А теперь глянь на тех молодцов. Выливают
– А княжий?
– Про то не поведаю. Сам делаю, но молодцам не показываю, – хитровато блеснул глазами Михейка.
– А чего ж таем-то? – спросил Васюта.
– Молод ты еще, парень, – степенно огладил бороду Михейка. – Знай: у всякого мастера своя премудрость. Мой мед царю ставят, а нарекли его «даниловским». Вот так-то, молодцы… А теперь ступайте, недосуг мне.
– Спасибо за мед, Михей. Но где ж женка твоя? – спросил Болотников.
– Женка?.. А где ж ей быть, как не дома.
– Привратник твой иное молвил. С тобой-де она.
– Караульный на то и приставлен, чтоб от двора людишек отшибать, – построжал Михейка. – Неча женке по людям шастать. В светелке моя Фима, за прялкой. Поклон же от батюшки ей передам. Ступайте, родимые.
Глава 13 ЛИХОДЕЙКА
Вышли на Вечевую площадь. Торг по-прежнему разноголосо шумел, пестрел цветными зипунами и рубахами, кафтанами и однорядками, летниками и сарафанами.
Кат Фомка сек батогами должников. Поустал, лоб в испарине, прилипла красная рубаха к могутной спине.
– Знакомый палач, – хмыкнул Васюта.
– Аль на правеже стоял?
– Покуда бог миловал. В кулачном бою с Фомкой встречался. Тут у нас на озере зимой лихо бьются. Слобода на слободу. Почитай, весь город сходится.
– Битым бывал?
– Бывал, – улыбнулся Васюта. – В масляну неделю. От Фомки и досталось. Супротив его никто не устаивает. Вон ручищи-то, быка сваливает. Как-то калачника с Никольской насмерть зашиб.
– И что ему за это?
– У Съезжей кнутом отстегали – ив темницу. Но долго не сидел. В палачи-то нет охотников.
Подле Кабацкой избы толпились питухи: кудлатые, осоловелые; некоторые, рухнув у крыльца, мертвецки спали, другие ползали по мутным лужам, норовя подняться на ноги.
Кабацкие ярыжки вышибли из дверей мужика. Питух шлепнулся в лужу, перевалился на спину, повел мутными глазами по золотым крестам Успения Богородицы.
– Ратуй, просвята дева.
Бабы на торгу заплевались, осеняя лбы крестом. А мужики ржали.