Из тупика
Шрифт:
С ремонтом крейсера французы, однако, не спешили. Правда, разболтанную утробу корабля - его машины - разобрали; били в расшатанный корпус воздушные молотки.
По вечерам команда выстраивалась на палубе, готовая сойти на берег, и Быстроковский привычно произносил набившие оскому слова напутствия:
– На берегу вам могут встретиться люди, хорошо знающие русский язык. Люди, извещенные о событиях на родине лучше нас, оторванных от России долгом государственной службы. Они, эти люди, вкрадчивы. И умеют говорить красивые слова о тяжести нашей службы. Это -
– вы спросите. Я отвечу. Социалисты называют службу на флоте "царской каторгой". Как только он эти слова тявкнул - тут и лупи его прямо в рожу! Все переговоры с префектурой и все штрафы я беру на себя...
– Отдельно от других сходит на берег и кондуктор Самокин. Шифровальщик предпочитает статское платье: ладно пошитый в Тулоне костюм с жилеткой, манжеты с запонками из японской яшмы, в руке - тросточка. Никто не знает, где проводит время Самокин, с кем встречается. Женщинами он как будто не интересуется, пьяным его никто никогда не видел. Кондуктор живет своей жизнью...
Корабль пустеет. Остается вахта и люди, имеющие особый интерес в наступившей тишине. Иногда, признаться по чести, этот интерес бывает вынужденным. Вот сидит в каюте, мрачно покуривая, отец Антоний: тишина и святость, лимонад пополам с молитвой... Два военных попа (аскольдовский и бригады Особого назначения) недавно в Марселе, будучи в непотребном доме, рванули такую джигу, что... Да, да, посольство вмешалось: солдатского попа, наградив вторым Георгием, отправили в любезное отечество, а отцу Антонию запретили сходить на берег.
Тогда еще, в кают-компании, Женька Вальронд заметил: "Оказывается, наш батька - выученик Мариуса Петипа!" Но за священника вступился Быстроковский: "Евгений Максимович, помолчите! Мы ведь не забыли, как вас на Цейлоне привезли с берега нагишом. Я, конечно, не стану утверждать за правду, но консул не сомневается, что вы изображали с какой-то гречанкой античные фрески... Разве не так?" На что Вальронд ответил: "Фрески не помню, консула презираю, а гречанку забыл!"
Кстати, мичман Вальронд тоже, сидит без берега в каюте. Причина тому отсутствие франков в кармане, и мичман почитывает дешевые романчики. Веря в свою звезду, он терпеливо ждет выдачи ему жалованья. Между тем минер крейсера барон Фиттингоф фон Шелль штудирует газеты, прибывшие из России, и потом в ужасном настроении направляется в буфет кают-компании.
– Базиль, сделай мне "флаг", - говорит минер вестовому Ваське Стеклову и, боясь одиночества, вытягивает из каюты Вальронда: - Женечка, я тебя не узнаю. Ты одинок? Ты печален? Выпей со мною, дитя мое...
– С удовольствием, баронесса, - не отказывается мичман.
– Тем более если календарь не солгал, мне сегодня ударило из главного калибра двадцать пять дюймов. Если учесть, что я желаю прожить целый век, то свою четверть я уже спроворил.
– Что тебе подарить, Женечка?
– ласково спрашивает минер.
– Орхидеи в ночной вазе? Дать в долг на пламенный дебош? Или просто лизнуть тебя в румяную щечку?
–
– сказал Вальронд.
– Я с детства был такой сладкий, что моя прекрасная нянька лизала меня на сон грядущий...
Возле буфета они пьют "флаг" - смесь трех вин, лежащих в бокале ровными слоями, но разных окрасок. В кают-компании пустынно, абажуры затемнены, только светят по углам бра; в углу торжественно застыл рояль, сверкая темно-вишневым лаком. Дорогие инкрустации из дерева, вделанные в борта над диванами, сначала отсырели в Сингапуре, потом рассохлись у Хайфы и теперь шелушатся в Тулоне...
Скучно (ой, как скучно!), и минер доверительно говорит:
– Женечка, от нас многое скрывают...
– Жалованье?
– Не хами. Оказывается, на Балтике был дикий бунт на "Гангуте". И на "Громобое", кажется, тоже.
– Из-за чего?
– спрашивает Вальронд.
– Видишь ли, после угольной погрузки, когда по традиции положено давать на ужин макароны, командам в тот раз дали... Что бы ты думал - им дали?
– Угря под соусом крутон-моэль.
– Не угадал - кашу.
– Повод для бунта есть. Любой гурман взбесится!
– А там, на "Гангуте", - продолжал барон, - старшим офицером служит мой кузен, тоже Фитгингоф, только без "Шелль".
– И тоже баронесса?
– Ты догадлив, Женечка. И вот его в бунте ударили... Чем бы, ты думал, его ударили?
– Торпедой.
– Хуже.
– Шлюпбалкой.
– Еще хуже. Его ударили... увы, поленом!
Лицо минера, лощеное и тусклое, заливает чахоточный жар. Это жар стыда и неловкости. Какой позор! Не пуля, не шпага, а - полено! Это по Фиггингофу-то - поленом? Это по Фиттингофу, предки которого вписаны в "Готтский альманах"?
А неунывающий мичман хохочет.
– Послушай, баронесса, откуда на линейном корабле "Гангут" полено? Линкор - это ведь не дворницкая на Обводном канале!
– Не знаю. Наверное, припасли заранее.. Так написано и в газетах... Бази-иль! Еще два "флага", - под-нять!
– Есть два "флага", - репетуют в буфете...
Тут Вальронд, по младости лет, не удержался и ляпнул очередной "гаф" (так называлась на крейсере любая оплошка).
– Баронесса, - сказал мичман, - а ты не боишься за сходство твоей фамилии с фамилией твоего кузена?
И минер, глядя прямо в глаза Женьке, ответил:
– Это - гаф! И нескромный гаф! Твоя фамилия, Женечка, для наших матросов ничуть не лучше моей.
Мичман малость смутился:
– Да, но мы из французов... Мы - тверские французы! Вальронды со времен Екатерины Великой служили на русском флоте.
– О том, кому они служили и с каких времен, это ты можешь рассказывать матросам на уроке словесности.
В кают-компании с крахмальным шорохом свежего белья появился лейтенант фон Ландсберг; сейчас он собирался в Париж дня на три, а вернется оттуда как старая тряпка, которую впору выбросить, и потом будет отсыпаться в каюте.