Из тупика
Шрифт:
Выбрали кабак пошикарнее. С портьерами, с музыкой, с кабинетами. Женщин для начала к столу не вызывали, чтобы не мешали вести серьезные разговоры. Решили так: "Ну их... марусек этих. Еще успеется!" Харченко плакал от наплыва счастья, целовал всех по очереди.
– Друга милые, - говорил, - экий год с вами плаваю. Сопляками ишо пришли мы в Первый Балтийский, потом Сибирская, в гроб ее, скильки отмахали... Людьми стали! Слава те, хосподи!
Чтобы коньяк прошел вернее, поначалу ничем не закусывали. Потом желудки
– Кутить так кутить! Харченко не жалей франков. Давай щец попроси. Может, и сгоношат французские люди?
Щи так щи, Харченко не скупился: послали за щами в русский ресторан. Вызвав удивление проституток, слопали полведра щей. Не без хлеба, конечно. Умяли всё подчистую.
– Ну теперь, - рассудили матросы, - можно и по бутылочке.
– Верно, - кивнул Захаров.
– Поговорить напоследки надо! И начали они разговоры - деловые, хорошие.
– Вот ты, к примеру, Тимоха, - начал рассудительный Захаров.
– Ты, браток, офицером станешь. Это хорошо. Поболе бы таких офицеров... из народа! Становись кем хошь. Но свое происхождение помни. Матроса чти! Уважай его. Сам хлебнул...
– Братцы, - плакал Харченко, вконец умиленный, - да рази уж мне... Хосподи! Только бы до кают-компании добраться. Да сесть там. А уж вас в обиду не дам. Постою! Ей-ей, братцы мои...
Подошел к ним какой-то бородатый дядя в пенсне:
– Какие лица! Какая речь! Вот они, милые русские простодушные лица! Вот она, славная русская речь... Да здравствует русский флот! Да здравствует русская армия! В условиях тягчайшей реакции вы, товарищи, сумели пронести...
Сашка Бирюков рывком уперся в столб, как бык:
– Ты вот что, паря! (И завращались глаза, налитые кровь.) Ежели чарочку задарма ковырнуть хошь - пожалуйста. Дерни и - отваливай! Потому как мы и без тебя речи всякие знаем. А будешь приставать, так я тебе так врежу, что колбаской скрутишься.
Бородатого земляка от стола отвадили. Зачем он им со своими громкими и неумными речами? У них сейчас своя политика - житейская, матросская, затаенная.
– Восьмой уж год...
– качался на стуле охмеленный Шестаков, трюмач крейсера.
– Братцы! Стыдно мне... молчал. Ныне скажу: баба-то моя родила... Сына, пишет. Это как понимать? С ветру, што ли? А я вот здесь... с курвами? Рази же это жисть?
Взял стакан, сунул его в рот и - скрежет пошел. Крошилось стекло на зубах. Плевал осколки окровавленным ртом, визжали они под каблуками проституток.
Харченко, расслабленный алкоголем, шмякнул на стол еще мятую пачку франков:
– Музыка! Жги...
Заиграли скрипки: "Ах вы, сени мои, сени, сени новые мои..." В разгар гульбы откуда-то появились солдаты - наши же, русские, из корпуса Особого назначения. Их перед отправкой из России принарядили франтами: суконце на мундиры дали офицерское, голенища сапог - хром, чистый. С бокалом в руке
– Земляки! Доз... зззз... вольте. Вот как...
– Чего вы тут, ребята?
– спрашивали аскольдовцы. Подгреб еще один солдат - потрезвее.
– Экскурсия у нас, - объяснил.
– Ну и как? Всё уже осмотрели?
– Да приглядываемся потихоньку...
– Валяй, валяй. Баба-то тебе ничего попалась...
А пьяный ефрейтор все цеплялся за стул Бирюкова, просил:
– Доззззвольте... ззза компанию! Честь имею... Каковашин!
Бирюков вскочил.
– Ты что мне, крупа, шампань за шкирку капаешь?
Тот, что был потрезвее, щелкнул каблуками:
– Извините Каковашина, он ваш боевой товарищ. Мы на деле осуществляем формулу Бриана: единство действий на едином фронте. Сейчас - форт Мирабо, а завтра - фронт... На штык!
А шампанское за синий воротник - кап, кап, кап.
– Да отцепись!
– сказал Сашка Бирюков и так двинул пьяного Каковашина, что он под рояль въехал.
А комендор Захаров наседал на трезвого солдата:
– Ну вот ты, крупа. Расскажи, как ты спишь?
– Очень просто - шинель брошу и сплю, где придется.
Подошли из-за столиков еще солдаты - разные.
– Пойдем, - тянули трезвого.
– Ну их всех к бесу, флотских. Они же господа. Разве им понять нас? Живут, сволочи, как сыр в масле катаются. Денег - завались! А нас на убой гонят в окопы, как скотину, вшей давить... У них даже вшей не водится?
– Нет, постой, - удерживал Захаров солдат.
– Ты шинель себе кинешь. А я? Ну вот ты, конопатый... Отвечай по всей строгости: как надо свернуть койку?
– На кой мне ее сворачивать?
– То-то!
– воодушевился Захаров.
– Не знаешь... А тут целая наука, чтобы матросу выспаться. Первым делом беру шкентрос и продеваю его в люверс. Люверсов семь... Ты слухай!
– Отстань, смоленый! На кой мне это сдалось?
– А это к тому, что вы меня должны уважать.
– За что?
– спросили солдаты.
– За то, что я есть матрос российского флота. Не чета вам!
Тут пьяный Каковашин выбрался из-под рояля и со словами "Доззззвольте..." дал Захарову прямо в глаз.
Харченко схватил стул - грох его по солдатам. В ответ взметнулись солдатские кулаки. Бутылки тоже пошли в дело: по черепу тебе - трах! только осколки брызнут...
– Наших зови!
– орал Бирюков.
– В синемо они... фильму о королях смотрют... Крупа зазналась, проучить надо. А Сашка Бирюков себя покажет...
Отовсюду, как мухи на патоку, слетались солдаты и матросы. Началось осуществление формулы Бриана: единство действий на едином фронте. Французские ажаны, разъезжая по городу на лошадях, останавливали офицеров с "Аскольда":