Из-за девчонки
Шрифт:
– Шел бы ты отсюда, а?
– Хочется, иди, сам, – ласково улыбнулся ему Колюня.
– Тебя же сюда никто не звал!
– И тебя!
– Мальчишки, прекратите! – взмолилась Катя. Она потянула Колюню за руку и, чуть не плача, попросила его: – Встань поближе, ты же совсем мокрый…
Колюня в ответ отдал ей весь зонт, а сам запрокинул голову вверх и стал ртом ловить капли дождя. Они были холодными и сладкими. Но он этому ничуть не удивился.
Колюня, Колюня…
В электричку садились уже затемно. Вагон
– Это правда, что ты уже три года живешь без родителей? – из-за лязга колес Катя кричала Колюне в ухо.
– Правда, – кивнул он, отталкивая кого-то, кто пытался сесть ему на голову. – А что?…
– Тяжко?
– Мне? – уточняя, ткнул он пальцем в себя. – Не жизнь, а малина…
– А вот меня родители еще ни разу не оставляли одну… В гости идут – берут с собой, в отпуск едут – тоже…
– Боятся?
– Наверное.
– И правильно делают.
– В каком это смысле? – засмеялась и занесла она над ним кулак.
– В хорошем, хорошем! – поспешил заверить ее Колюня.
И в это самое время на него доверительно сел мужчина с корзиной яблок, судя по всему, садовод.
– Гражданин? – поинтересовался Колюня из-под него. – Вам так удобно?
Гражданин в ответ недовольно приподнялся и корзину с яблоками поставил на Катю. Колюня боднул его в спину.
– Припадочный, что ли? – ругнулся мужчина, но корзину с Кати все же убрал.
– Скажи, а почему ты тогда не пришел в кино? – спросила она.
Колюня достал из корзины, вытер яблоко и отдал Кате, а себе достал другое.
– Я же сказал ему почему.
– Он не поверил. Я тоже…
– Ну и правильно сделали… Не пришел потому, что не мог выйти из дома. Вот и все.
– Ты немного потерял…
Колюня сморщился и бросил недоеденное яблоко.
– Кислое? – не поверила она. – А мое, попробуй, сладкое.
Он осторожно откусил.
– Действительно, сладкое, – признал.
– А ты ревнивый? – вдруг спросила она.
– Я? – Он снова, уточняя, ткнул себя пальцем в грудь. – Откуда мне знать?…
– А он ревнивый… Нельзя хорошего слова ни о ком сказать. Сразу начинает искать недостатки.
– Любишь ты о нем поговорить, – отметил Колюня.
– Ты первый, с кем я так откровенно… Серьезно, с тобой интересно разговаривать. Про тебя всякое говорят, а ты, по-моему, не хуже других, а в чем-то и лучше.
– П-продолжай, – разрешил ей Колюня. Когда они выдавливались из тамбура на перрон, садовод сказал им вслед с упреком:
– Сопляки еще, а разговоры
Это глубокое умозаключение, сделанное им на основе подслушанного разговора, развеселило Колюню и Катю. Выбравшись из вагона, они плюхнулись на свои рюкзаки и покатились со смеху. Такими веселыми их и увидел Валерий Коробкин.
Не сказав ни слова, он подал Кате руку, оправил на ней, как на маленькой, куртку, взвалил себе на плечо ее рюкзак, и они, не дожидаясь остальных, пошли по перрону и вскоре растворились в его толчее…
Колюня рта не успел раскрыть – все произошло так быстро. Он тоже встал. Горбатый из-за рюкзака, растерянно смотрел им вслед. Но ни обиды, ни досады он в ту минуту не испытал – уже умел довольствоваться малым. Какую глупость сделал бы он, если бы не пошел в поход! Разве можно забыть, как она смотрела на него, когда он пел и когда классная вовсю славила его…
Он тоже вскоре откололся от всех, шел вразвалочку и всю дорогу, точно любимые стихи, повторял в двух лицах диалог в тамбуре. И так увлекся этим, что забрел в незнакомый квартал и, блуждая среди его редких огней, долго не мог сообразить, где он и даже кто он.
И весь остаток вечера он был весел, возбужден, подробно рассказывал бабуле, где они были, как он отличился на заготовке дров, какой потом сыпанул дождь и т.д., и нахваливал, чего за ним раньше не водилось, бабулино поварское искусство.
Под конец ужина его слегка зазнобило – то ли от усталости, то ли от пережитого за весь день… Ночью он проснулся от страшного землетрясения. А на самом деле его бил и сотрясал дикий озноб. Зубы что-то выстукивали на азбуке Морзе, а бабуля, когда он разбудил ее, долго не могла понять, что же с ним…
Под утро она вызвала «скорую».
Врач послушала его легкие, нашла хрипы и сказала, что у него двустороннее воспаление легких. Зная, что нынешние пациенты лечь в больницу боятся больше, чем умереть, она сказала, что вопрос о госпитализации не подлежит обсуждению.
– Никуда я не поеду, – твердо сказал Колюня.
– Хочешь, чтоб я вызвала санитаров?
– Вызывайте. А я в окно выпрыгну. Отвечать будете…
Врач разозлилась, сказала бабуле, что она ей не завидует, и, выписав, какие нужно, лекарства, ушла…
Адски болела голова. Он весь пылал от температуры, свыше сорока и временами бредил, зачем-то требовал у бабули сразу два зонта. Она почти не отходила от его постели, боялась, как бы внук не сгорел от высокой температуры.
– Умрешь, что я родителям скажу? – плакала и ругала она его за то, что не поехал в больницу.
– Ты что, бабуля? – хрипел Колюня. – Я да умру?
Он действительно не боялся ни отека, ни удушья, ни даже самой смерти. Настроение у него было хорошим – редкий случай, когда в больном теле по какой-то причине жил здоровый дух.