Изгнание
Шрифт:
Как будто понимая, что Николь сама ввела себя в такое странное состояние, в течение следующих двух недель Джоселин не спускал с нее глаз. Будь Николь в хорошей форме, она бы ужасно разозлилась, потому что ненавидела, когда партнер находится с ней все время и следит за каждым ее движением. Но сейчас она была в другом столетии, и Джоселин не был обыкновенным любовником. Говоря по правде, она наслаждалась его обществом даже больше, чем обществом Луиса Дейвина, хотя не решалась признаться в этом даже себе самой.
Между тем Джоселин получал теперь много писем от друзей, в которых было все больше сообщений
– Он собирает деньги, – сказал Джоселин, прочитав очередное письмо.
– И это заставляет нервничать парламентариев?
– Он получит их в достаточном количестве.
– Так, значит, ты поедешь в Шрусбери, чтобы там присоединиться к ним?
– Да, как только появится Карадок, и ты окажешься в обществе своей дочери и служанки.
– Мне не хотелось бы оставаться одной в Грейз Корт.
– Но ты подождешь меня здесь?
Она знала, что если он и не до конца понимает, то все же чувствует ее состояние, ее желание ускользнуть от него, вернувшись в свое время. Поэтому ей нелегко было ответить на этот вопрос.
– Я вижу, что ты в нерешительности, – продолжал Джоселин, – скажи, ты все еще любишь Майкла Морельяна?
– Нет, конечно, нет.
– Но и меня ты еще не любишь, так ведь?
– Я хочу оказаться с тобой в постели, если это что-то говорит тебе.
Джоселин заколебался:
– Может быть, нам действительно следует заняться любовью, это прояснит ситуацию. И удержит тебя рядом со мной.
Николь никогда не ожидала от себя ничего подобного, тем не менее, она произнесла:
– Не стоит потакать моим желаниям, жертвуя ради этого своими убеждениями. Я могу подождать до тех пор, пока ты действительно будешь готов к этому.
– Господи, Арабелла! – воскликнул Джоселин, вскакивая и направляясь к ней. – Ты все-таки удивительная женщина! Не ожидал, что услышу такое от тебя.
С этими словами он заключил ее в объятия, и они впервые за время знакомства начали целоваться, давая волю своей страсти. Его язык оказался у нее во рту, он с наслаждением ласкал ее губы, он пил нектар любви, как пьют мед или вино, испытывая негу и блаженство. Она тут же поддалась на его ласку, отвечая на каждое движение, так, как это могла делать только Николь Холл.
– К черту все. Я хочу тебя, – проговорил Джоселин, расстегивая корсет и осыпая поцелуями обнажившееся тело.
Она почувствовала, как горячие губы целуют грудь, маленькие, твердые соски Арабеллы были теперь у него во рту.
– Я не могу больше сдерживать себя, – хрипло проговорил он, – ты хочешь, чтобы это произошло прямо здесь?
– Нет, пойдем в спальню. Сюда могут войти слуги.
Как будто услышав ее слова, кто-то постучал, и дверь почти сразу начала открываться. Они отскочили друг от друга с глупым и виноватым видом.
– Извините, что побеспокоил вас, милорд, – сказал появившийся слуга, с удивлением разглядывая растрепанного и возбужденного Джоселина, – но в дом прибыл человек, который утверждает, что вы посылали
– Он появился в самый подходящий момент, – виновато проговорил муж Николь, грустно глядя на нее. – Да, впустите его и скажите, что я буду через несколько минут.
– Ты обязательно должен встретиться с ним прямо сейчас? – спросил Николь, когда дверь за слугой закрылась.
– Он мчался без остановки от самого Девона. У меня слишком хорошие манеры, и я слишком уважаю его, чтобы отложить встречу.
– О, черт бы его побрал! – воскликнула Николь сердито, ненавидя в этот момент всех Карадоков на свете, и особенно этого, хотя она его еще даже не видела.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Не было никаких сомнений, что приезд Карадока Веннера в Грейз Корт внес в его жизнь значительные перемены, причем перемены, как думала Николь, к худшему. Как только этот странный человек переступил порог дома, Джоселин тут же начал обсуждать с ним проблемы своей семьи, казалось, его поглотили заботы о тех суровых женщинах, хотя они и находились далеко, в Девоне.
Все еще расстроенная тем, что Карадок помешал им в момент восхитительной страсти, Николь решила успокоиться и отправиться в постель. Джоселин не спешил присоединиться к ней, и когда часы пробили один раз, она встала, накинула теплую шаль поверх ночной рубашки и отправилась вниз, готовая излить на мужа весь свой гнев. Остановившись на нижней ступеньке лестницы, она услышала со стороны библиотеки мужа тихие голоса. Не постучавшись, Николь тихо открыла дверь и остановилась на пороге.
Она думала, что в лице Карадока встретит распространенный образ доброго великана, преданного слуги, принадлежащего хозяину душой и телом, и настоящего добряка. Ни одно из этих определений к нему не подходило, и вид у него был совсем не глуповатый, как предполагала Николь. Карадок был действительно огромным, как она себе и представляла, но высоким и мускулистым и выглядел стройным, даже почти худым. Его нельзя было назвать «простым», наоборот, Николь ощутила в этом человеке силу, ум и природную мягкость. Почувствовав, что его рассматривают, Карадок повернулся и, без всякого смущения, посмотрел Николь прямо в глаза.
В глубине души она была готова встретить взгляд смущенный и немного ревнивый, – ведь его хозяин нашел себе новую жену. Он должен быть сердит на нее за то, что она вытеснила его из сердца человека, которого он боготворил, и должен смотреть на нее как на чужака. Но во взгляде Карадока не было и намека на что-либо подобное. Вместо этого в нем читался интерес, взгляд был оценивающим и почти одобрительным. Без всякой причины Николь вдруг стало неуютно, и она отвела глаза.
На вид ему было около тридцати. По легкому поклону, который был адресован ей, во всей его фигуре безошибочно угадывались стремительность и грация. Волосы такие же длинные, кудрявые и густые, как у Джоселина, были светло-коричневого оттенка, в то время как яркие глаза, смотрящие на нее открыто и изучающе, – темно-синего цвета. Чем-то неуловимым они с Джоселином были похожи, и Николь даже подумала, что они могут быть дальними родственниками. Но когда Карадок, не спеша поднявшись, заговорил, она поняла, что это не так. Акцент слуги полностью выдавал его: он, без всяких сомнений, был девонским крестьянином и не мог иметь никакого родства с титулованным помещиком. Между тем, слуга поклонился и произнес: