Изгой
Шрифт:
Ренно нечего было ответить.
– Ни один воин не может сравниться в смелости и отваге с моим сыном, – сказал Гонка. – Мой сын отважнее меня. Я бы дрогнул, если бы англичане попросили меня выполнить эту миссию. Но они и не просят меня. Они просят Ренно. Только он, он один из всех воинов, что ходят по этой земле, способен сделать это.
Ренно с тяжелым сердцем взглянул на свинцовое небо. Он надеялся, что маниту подадут ему знак – вот сейчас появится в небе ястреб. Но над большим английским городом ястребы не летали. Маниту показываются только в лесной глуши.
Это решение
Значит, так тому и быть. Решение принимать ему самому.
Он медленно поднялся на ноги, сложил руки на груди и расправил плечи.
– Отец, – сказал он. – Я сделаю, как хочет Ранд. Я отправлюсь с ним в земли французов, в большую крепость Луисберг. В глазах всего света я стану предателем своего народа. Изгоем.
Глава девятая
Ополченцы капитана Доремуса и воины-сенеки вместе шли по дороге на запад к форту Спрингфилд. Все рвались в бой с общим врагом – французами, хотя до решительных действий оставалось еще несколько месяцев. Сэр Филипп Ранд и Джефри ехали верхом вместе с бригадным генералом Уилсоном. Ренно отказался от лошади и шагал рядом с отцом. Он был молчалив и мрачен. Да, он согласился на предложение Ранда, но радости при этом не испытывал.
Адриана Бартель ехала в экипаже Милдред Уилсон вместе с Иной и Балинтой. Девочка прижимала к груди красивую куклу, которую привез ей Ренно, и без умолку болтала то на английском, то на родном языке сенеков. Ина с гордостью завернулась в шерстяное одеяло, подарок Ренно, а в руках держала большой железный котел, зеркало и ножницы.
Внешне Ренно совершенно не походил на мать и сестру, как, впрочем, и на коренастого вождя, которого называл своим отцом. Но Адриана сразу отметила сходство: все они держались с непоколебимым достоинством, все были натурами цельными. Даже эта бойкая, подвижная девочка отличалась от детей, которых доводилось встречать Адриане. Она то смеется и хлопает в ладоши, то рассуждает степенно, совсем как взрослая.
Но мысли Адрианы надолго не задержались на Ренно и его родственниках. Она еще не пришла в себя от осознания того, что едет в приграничный городок, о существовании которого узнала всего несколько дней тому назад; что жить она будет с семейством Уилсонов до тех пор, пока, по словам Милдред, «мы не увидим, что ждет вас в будущем».
Адриана попыталась протестовать, но Милдред не слушала ее возражений. Мать Джефри была хрупкой и женственной, однако стоило ей принять какое-нибудь решение, и она могла свернуть горы. Даже бригадный генерал в таких случаях безропотно подчинялся жене.
Адриана надеялась найти работу гувернантки или учительницы французского языка в Бостоне, но Милдред запретила ей даже думать об этом.
– Вот еще глупости! – воскликнула она. – Одному Богу известно, что станется с вами, оставь мы вас тут, в Бостоне. Вы едете с нами, и никаких разговоров!
Адриана была признательна Милдред за ее доброту. К тому же она обрадовалась,
Сенеки хотели быстрее вернуться домой, и потому задержались в форте Спрингфилд всего на одну ночь. Как только они прибыли в форт, Балинта тут же побежала к Иде Элвин сообщить Уолтеру, что на следующий день они собираются в родное селение.
На рассвете Ренно попрощался с матерью и сестрой, и хотя женщины знали, что, возможно, видят его в последний раз, никто не проронил ни единой слезы. Внешне Ина была спокойна, как обычно, но выдала свои чувства, когда, прощаясь, коснулась плеча Ренно и быстро отвернулась.
Майор Ранд остановился в доме Уилсонов. Перед тем, как уйти, он еще раз переговорил с великим сахемом.
– Если кто и может добыть необходимые сведения, так это Ренно и я, – сказал он. – Мы вернемся не позднее чем через три месяца. Если нас не будет к тому времени, значит, мы погибли.
Перед уходом сенекам нужно было совершить еще одно важное дело. Эличи взял каминные щипцы, вынул из камина раскаленные головни, положил их в металлическое ведро и отнес в укромное место за сараями. Отец и брат сопровождали его. Все молчали. Эличи убедился, что никто их не видит, пожал Ренно руку у локтя и быстро вернулся к дому. Гонка остался с Ренно.
Великий сахем сам решил поставить клеймо на руку Ренно, причем сделать он это хотел один на один, чтобы никто из сенеков не знал, что у его старшего сына на руке клеймо изменника и предателя. Гонка щипцами взял раскаленную головешку.
Ренно вытянул вперед левую руку ладонью вверх. Гонка спокойно выжег два креста величиной примерно в три дюйма на ладони сына, которым так гордился.
Боль была невыносимой, но Ренно даже глазом не моргнул. Запахло паленой кожей, а он продолжал стоять, как стоял. Он с детства был приучен стойко переносить боль. Но на сердце у него лежал камень, хотя он и понимал, что клеймо позора необходимо. Сама его душа противилась такому жестокому испытанию, и он изо всех сил уговаривал себя, что это делается во благо всего народа сенеков.
Исполнив мрачный обряд, Гонка отбросил щипцы в сторону, как мерзкую жабу.
Ренно медленно опустил пульсирующую болью руку и повернулся к отцу.
На мгновение лицо Гонки исказилось от муки, но он тут же овладел собой. Правда, хрипота в голосе все же выдавала его.
– Сын мой, – сказал он, – когда ты был маленьким мальчиком, я надеялся, что ты станешь великим воином. Больше того, я надеялся, что ты станешь военным вождем. Ты уже старший воин. Скоро ты добьешься большего. Но теперь я знаю то, о чем раньше и думать, не смел. Настанет день, и ты наденешь мой богато оперенный головной убор. Ты станешь сахемом сенеков, великим сахемом всех ирокезов. Пусть же духи помогут тебе узнать все, что нужно, как можно быстрее, и тогда мы пойдем войной на наших врагов. И пусть маниту берегут и охраняют тебя, чтобы ты вернулся домой целым и невредимым.