Изменник
Шрифт:
— А он сам еще этого не знает, — быстро ответил Ножкин. Несколько секунд Лощенков рассматривал сигару. Потом сказал:
— Пусть служит ваш Джинн… новое мышленье, бля! Разп…яйство!
Повернулся и пошел к свите. За ним тянулся ароматный дым сигары.
Улетали они на следующий день. Вместе с ними летел Джинн и два офицера-таджика… сосредоточенные, молчаливые.
— Аферюги вы все-таки, мужики, — сказал, прощаясь, Фаридов. — А если этот гусь в лампасах Лигачеву позвонит?
— Не позвонит.
— Аферюги вы все-таки… Но спасибо! Выручили. — Фаридов пожал им руки, вручил мешок с почтой. Вертолетные лопасти крутились все чаще и чаще, гнали песок… Вертолет оторвался от земли, завис и плавно пополз вверх. В чреве сидели два журналиста и три офицера ГРУ.
Минут через десять полета вертушка снизилась, зависла в метре от земли, и трое выпрыгнули на камни. Последним машину покинул Джинн.
— Спасибо, мужики, — крикнул он напоследок. — Спасибо… может, еще увидимся.
Вертолет взмыл вверх. В иллюминаторы Ножкин и Мукусеев видели, как три фигурки с рюкзаками и автоматами гуськом идут к горам. Солнце висело еще совсем низко, и тени были длинные-длинные…
Здесь не получают отделы,
Здесь берут караваны,
Мужчины — не по стечению хромосомных обстоятельств.
Стихи Бориса Охтинского
В Москве валил мокрый снег, и совершенно не верилось, что где-то над пустыней дрожит раскаленный воздух. Под снегом мокли кумачовые полотнища, по огромному портрету Генерального секретаря ЦК КПСС текли «слезы». Москва готовилась к встрече шестьдесят девятой годовщины…
Они вернулись и привезли километры отснятой пленки. Хватило бы на два фильма. Или на три. Три фильма правды. Они точно знали, что будет один… а правды в нем останется на донышке. Они спасали то, что можно спасти. Хитрили, пили водку с редакторами, ругались. Они монтировали и перемонтировали десять раз. Им напоминали про партбилеты. В результате получился часовой «Самолет из Кабула» — легальный, но все равно угодивший на полку, где и пролежал целый год. И пятиминутный «Черный тюльпан». Нелегальный. Озвученный фонограммой боя и песней про танкистов. Рассеченный трассерами ДШК, наполненный дымом горящего бэтээра… Вот за этот фильм, или, как нынче говорят, клип, можно было реально лишиться партбилета и работы… Ну и х… с ним!
В мае 87-го вдруг позвонил военврач Чернышев. Сказал: я, мужики, в белокаменной. Как насчет покушать водки?
— Елы-палы, Генка! — закричал Мукусеев в трубку. — Ты где, док? Мы сейчас едем.
Они встретились в кафушке недалеко от Останкино. Там делали нехудые пельмени и подавали водку. Борьба с пьянством поиобрела уж совсем шизофренический характер, и водку подавали целомудренно — в бутылках из-под минералки. Впрочем, это все ерунда… это все не главное.
Главное, что они встретились. Чернышев пришел в костюме, при галстуке. Мукусеев протянул правую руку…
— Как же так? — спросил он растерянно. — Как же так, док?
— Три в носу, и все пройдет, — ответил Геннадий. Правый рукав шикарного костюма был аккуратно заправлен в карман. — Три в носу… бывает. А стакан можно и левой поднимать.
В тот день они напились вдрызг… «Так что с рукой-то. Гена?» — «Да вот… духи обстреляли гарнизон… граната влетела прямо в палатку. Ну да ерунда, стакан-то можно и левой поднимать. Верно?»
— А как там Джинн?
— Погиб, мужики, Джинн.
И рука дрогнула. И водка выплеснулась на скатерть в синих и красных квадратиках.
— Когда?
— Месяц назад. Ушел встречать караван и не вернулся.
— Так, может, жив? Может, в плену?
— Может… все может. Только он в плен бы не дался.
Здесь не получают отделы,
Здесь берут караваны,
Мужчины — не по стечению хромосомных обстоятельств.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Утро было свежим, солнце ярким, а небо голубым. На улицах Белграда царило лето. Под зонтиками уличных кафе сидели по-летнему одетые люди, звучала музыка, катили потоки чистеньких автомобилей.
В 9:47 от дома АПН в центре Белграда отъехал синий «опель-омега» с дипломатическими номерами. На заднем сиденье машины лежала профессиональная видеокамера и свернутое вокруг древка белое полотенце. «Опель» катился по улицам респектабельного, европейского города на север, к выезду на магистраль «Белград — Загреб»… «Опель» ехал на войну. За рулем сидел специальный корреспондент первого канала телевидения СССР Виктор Ножкин, на правом сиденье расположился оператор — Геннадий Курнев. Звучала музыка из магнитолы, воздух втекал в приспущенные стекла, все светофоры давали «зеленый»…
Спустя двадцать минут «опель» выскочил из города. На контроле Виктор заплатил пятнадцать миллионов динаров за проезд по магистрали, и машина, стремительно набирая скорость, рванулась на север.
— Вперед, — сказал Курнев, — на баррикады!
Он закурил, вставил в «пасть» магнитолы кассету и откинулся в кресле. Из динамиков зазвучала гитара и мужской баритон запел:
На поле танки грохотали,
Танкисты шли в последний бой…
«Опель» легко обогнал две здоровенных фуры, перестроился в правый ряд.
Виктор Ножкин посмотрел на часы, на дорогу, на своего оператора и сказал:
— Песня, конечно, хорошая. Но сейчас будут новости. Давай-ка, Гена, послушаем последние сводки… что там?
Геннадий нажал клавишу, песня оборвалась, кассета выскочила наружу. Сразу зазвучал голос диктора:
— Нынешней ночью в районе Костайницы Сербской продолжался артиллерийский обстрел. Мощным артиллерийским и минометным ударом уничтожены две огневые точки хорватов и один бронетранспортер…