Изменник
Шрифт:
— Значит, — сказал Виктор, — район мы определили правильно: Костайница… Думаю, что вот-вот сербы начнут наступление.
Диктор продолжал говорить о потерях, «опель» летел на север, о лобовое стекло бились насекомые, оставляя на нем маленькие кляксы… Курнев снова утопил кассету в магнитолу:
…Четыре тру-упа возле та-анка
Украсят утренний пейзаж…
Чем дальше «опель» уходил от Белграда и приближался к Костайнице, тем реже становился поток автомобилей, тем чаще встречались следы войны. Стояли в поселках сожженные и разрушенные дома, смотрели
беженцев… стелился над Югославией смрад, росли кладбища, отпевали в сербских церквах и хорватских костелах стариков, детей, женщин… «Опель» ехал на войну.
Через два часа он был уже в прифронтовой полосе. Курнев развернул и выставил в окно флаг — над машиной упруго вытянулось белое полотнище с буквами TV.
На блокпосту у Костайницы «опель» остановили бойцы сербского ополчения. Они были неб?иты, в камуфляжных куртках, с автоматами Калашникова. В покрасневших от недосыпа глазах пряталась усталость. Старший равнодушно изучил документы, махнул рукой: проезжайте, и добавил:
— Куда вас, к черту, несет? Беды на свою задницу ищите, братушки?
— Работа у нас такая, брат, — ответил Виктор.
— Ну смотрите… хорваты простреливают дорогу вдоль и поперек. И на флаг ваш не посмотрят…
— Да ладно, не в первый раз.
— Ну смотрите, вам видней. Удачи, братушки.
— И тебе удачи, брат.
«Опель» въехал в Костайницу. Город казался мертвым, его жители прятались за стенами домов, поклеванных пулями и осколками, висел в воздухе запах гари, по тротуару бежала, поджав хвост, серая собачонка… Вдали безмятежно голубели горы.
Геннадий вытащил из футляра камеру, приготовился снимать. Виктор кивнул в сторону открытой кафушки с одиноко скучающим хозяином у дверей:
— Ну что, Гена, хлебнем кофейку или сразу за работу?
— М-м… давай за работу.
— О'кей. С кого нынче начнем — с сербов или с хорватов? — Геннадий вытащил монету:
— Сейчас прикинем. Орел — сербы, решка — хорваты.
Щелчком большого пальца он подбросил монету. Вращаясь, бросая блики, монетка подлетела вверх… замерла и упала в ладонь Геннадия Курнева. Выпала решка.
Солнце садилось, и тени становились длинней. В небо уходил черный дымный след, а запах гари был совсем невыносим… «Опель» горел уже два часа, вместе с ним горели тела.
Потом, когда огонь сожрал все, что мог, и гореть стало уже нечему, дым прекратился. Черный остов автомобиля стоял на голых дисках. От него шел жар и смрад сгоревшего мяса. Остов слабо курился и силуэт гор слегка дрожал в потоке горячего воздуха над останками машины… Когда солнце почти совсем ушло за холмы, к «опелю» подогнали старый трактор «Беларусь» и тракторист с испуганным лицом прицепил машину тросом. С металлическим скрежетом убитый автомобиль потащился за трактором.
Страшный «автопоезд» уехал, а на асфальте
После всенародного прослушивания в августе 91-го «Лебединого озера» Советский Союз изменился мгновенно и необратимо. Дебильно-дилетантский переворот, затеянный Янаевыми-Павловыми-Крючковыми, провалился. Ум, честь и совесть нашей эпохи, она же — КПСС, ушла в небытие. Всего несколько месяцев оставалось до развала СССР… Впрочем, в августе никто еще об этом не подозревал. Даже сами убийцы Союза.
…На броневичок вылез Ельцин. Кепки, как у Ильича или Лужка, у него не было. Зато из нагрудного кармана пиджака торчал Шурик Коржаков, сложенный в виде носового платочка. У подножия броневичка терся известный виолончелист, без виолончели, зато с АКМ. Восторженная толпа внимала… тогда мы еще не знали, что Ельцин умеет не только цицеронить, но и дирижировать. Наверно, виолончелист научил… По ящику каждый день показывали, как срывают с пьедестала Железного Феликса. Каждый день показывали лицо новой, свободной России. Оказалось, что это лицо мадам Новодворской — юное, одухотворенное и прекрасное…
— А где ты был девятнадцатого августа?
В кремлевских кабинетах пили не просыхая, рвали партбилеты, стрелялись… Стрелялись редко. В подавляющем большинстве профессиональные коммунисты вдруг осознали всю гибельность коммунистического ига и присягнули демократии. То есть совершили гражданский подвиг.
— А где ты был девятнадцатого августа?
— Пиво пил!
— О-о! Это тоже гражданский подвиг.
…Скоро, очень скоро все переменится. А пока Москва жила в состоянии послепутчевой истерии, вседозволенности, в ожидании манной каши, которая вот-вот повалит с неба… знай мешки подставляй! Вовсю шел процесс братания ментов с братвой. Собчак получил из химчистки свой клетчатый спинь-жачок, Руцкой заказал щеточку для усов. Павлов в «Матросской тишине» подумал, что не довел дело до конца: обменял только стохи и полтинники… А вот если бы поменяли еще рубли и трехи… тогда, да… тогда, конечно…
Начинался Большой Пир Мародеров.
Студийные часы показывали полвторого ночи, эфир подошел к концу… Каждый выход в прямой эфир — та еще нагрузка. В чумовые послепутчевые дни напряжение возросло на порядок. А может, на два порядка.
Ведущий популярной передачи «Взор» Владимир Мукусеев посмотрел на часы и произнес заключительные слова:
— Спасибо, что вы были сегодня с нами, друзья. Через неделю мы встретимся с вами снова… До свидания.
Погасли юпитеры, после их яркого света показалось, что в четвертой студии наступили сумерки. Владимир отцепил клипсу микрофона, откинулся на спинку кресла. Он ощущал сильную усталость. Болела спина — память об афганской командировке. Ассистентка Леночка принесла стакан холодного сока.
— Спасибо, Леночка.
Она улыбнулась и отошла. Сок сейчас был очень кстати. Владимир пил его, вспоминал, как однажды делал репортаж из Псковской области. Было очень жарко, они постучали в деревенский дом и попросили воды. Сухонькая, с темным лицом старушка вынесла им холодного молока… — «Пейте, ребятки, пейте, — говорила она. — Молочка-то холодненького выпьешь — как боженька босичком по горлышку пробежался»… Он пил молоко, запрокидывал голову, и солнце било в глаза.