Изнанка
Шрифт:
Рысцов был неприступен.
– Доложите обстановку, рядовой! Офицерский состав зафиксировал наличие неуставных отношений в роте!
– Да он первый начал! – брызнул слюной мальчуган, пряча за спину средство вразумления. Кажется, это был учебник по математике.
– Отвечать по уставу! – сердито ввинтил Валера.
Сережка насупился и, рыскнув глазами в поисках рыжеволосой причины втыка, проговорил:
– Он четыре раза мою девушку за косички дергал.
Рысцов чуть было не присел от неожиданности. Но совладал с
– Полагаешь, солдат получил по заслугам?
– Так точно, товарищ капитан, – радостно отрапортовал Сережка, вытянувшись по стойке «смирно». Учебник шлепнулся на пол.
– А по факту порчи казенного имущества кто будет отвечать?
Подняв книгу, мальчуган отряхнул обложку и буркнул:
– Больше не буду.
– Смотри мне, рядовой... Вольно. – Рысцов присел на корточки и сгреб сына в охапку, стараясь не дышать мятно-спиртными парами ему в лицо. – Во вторую смену учитесь?
– Да! Неудобно, жуть!
– Сколько еще уроков осталось?
– Три. Матика и две физры.
– Как личный состав относится к увольнительной?
– Это что? – Сережка подозрительно прищурился. Темно-русые волосы на его темечке встопорщились.
– Это значит, я сейчас подойду к твоей классной руководительнице и попрошу, чтобы тебя отпустили пораньше. А ты пока шементом скачи собирать портфель и одеваться. – Произнеся эту фразу, Валера почувствовал, как святой дух Макаренко предал его педагогической анафеме.
Дважды повторять не пришлось – Сережка с восторженным блеском в глазенках уже мчался к распахнутой двери класса с воплем: «Неля Петровна, там мой папа пришел! Он с вами поговорить хочет!»
Неля Петровна оказалась поджарой дамой лет пятидесяти с крашеными волосами, убранными в коконообразный пучок на затылке. Она сидела за учительским столом, постукивала кончиком ручки по классному журналу и строго глядела на Рысцова, будто он провинился по меньшей мере в срыве урока, пока Валера объяснял ей, что хочет забрать сына с нескольких занятий.
– Все вы умные, – сиплым голосом промолвила она наконец, навешивая на кончик носа огромные очки. – Лучше бы на родительские собрания почаще являлись. Я двадцать четвертый год в школе работаю, мне покой нужен! То один придет, то второй – расходились, видите ли. Ходят тут туда-сюда, не дают проходу. Приходят в первый раз к концу второй четверти! Соизволили, видите ли...
Оставив пожилую кладезь алогичной тавтологии сокрушаться над отсутствием покоя, Валера с ликующим сыном покинули класс.
На улице стемнело за каких-то полчаса. Мелкая сверкающая крупа втихомолку кружилась в безветренных конусах фонарного света; на аллее попадались лавочки, но Рысцов с Сережкой не садились – гуляя, по крайней мере, не задубеешь. Пацаненок, замотавшись по самые ноздри шарфом, носился вокруг отца, подвергая его дубленку артиллерийскому обстрелу рассыпчатыми в десятиградусный
Невпопад отвечая на бесконечный поток вопросов сына, Валера шел вперед, изредка фыркал, когда холодные хлопья-осколки метко пущенных снарядов попадали в лицо, и думал, что хорошо бы так шагать долго-долго. Слушать затейливую Сережкину трескотню, глубоко вдыхать студеный воздух, жить и радоваться каждой минуте, проведенной под этим пусть и беззвездным небом, каждому толчку сердца в груди, каждой спокойной мысли, каждому теплому воспоминанию. И чтобы все было просто... Шагать и шагать вперед. По-настоящему, а не в каком-нибудь слащавом сне...
– Пап, а пап, нам рассказывали на матике, – проверещал Сережка, хватая его за рукав, – что раньше люди думали, будто Земля наша плоская. Это правда?
– Да, – коротко ответил Рысцов, глядя на малиновый нос сына сверху вниз.
– А другие, которые ученые, они знали, что это не так, – серьезно сказал пацан. – Их... сжигали...
Валера прижал к себе Сережкину голову, разбухшую до размеров приличного арбуза от нахлобученных шапки и капюшона.
– Случалось и так, – ответил он.
– За что их убивали, пап? Они же говорили правду!
– Это для нас правда, Сереж. Теперь. А в те времена для людей она была ложью...
– Разве так бывает? – усомнился мальчуган, глядя на отца из амбразуры шарфа.
– К несчастью, бывает. Когда правда непривычна, чужда. Когда ее... боятся, то называют враньем.
– Странно как-то. – Сережка недоуменно пожал плечами. – Я вот, когда навру про что-нибудь такое... ну, за что мне влететь от мамы может, я все равно правду-то знаю. И не боюсь ее. Вернее, сказать иногда боюсь, а вообще – нет...
– Так-то оно так, – объяснил Рысцов. – Но ты представь, что сейчас к нам подойдет какой-нибудь дядька и заявит, будто через неделю Земля взорвется и все мы помрем в одну секунду.
– Так это ж враки самые настоящие! – справедливо возмутился пацан. – С чего бы ей вдруг взрываться?
– А с чего ей быть шарообразной?
– Потому что она – планета... – рассеянно ответил Сережка, умолкая и задумываясь о чем-то. Через некоторое время он воспрянул: – А, понял! Мы этому дядьке сейчас не поверим! И тогда ученым не верили!..
– Вот именно.
– Но я не понимаю, кому стало хуже от того, что Земля круглая и вертится?..
– Тем, кто боялся. Церкви, инквизиции, королям разным... Они опасались, что это в действительности так.
– И что с того?
– Если бы они признали правду ученых, то им перестал бы верить народ, ведь до этого, на протяжении многих веков, именно они уверяли людей, что наш мир плоский, а над ним – хрустальный купол, усыпанный алмазами звезд... Или не алмазами, не помню точно.
Мальчишка замолчал на добрые пять минут. Снег хрустел под его маленькими ботиночками. Отец и сын подходили к концу аллеи.