Калиостро
Шрифт:
Но вам нужны детали, знаки и притчи; так вот слушайте! Давайте обратимся в прошлое, если вы того хотите.
Весь свет пришел с Востока; вся инициация из Египта; мне было три года, как вам, затем семь лет, затем я достиг зрелого возраста, и, начиная с этого возраста, я перестал считать свои года. Три раза по семь лет составят двадцать один год, и за это время человеческое развитие раскрывается во всей его полноте. В раннем детстве, подчиняясь закону строгости и справедливости, я страдал в изгнании, подобно Израилю среди чужих народов. Но как Израиль чувствовал рядом присутствие Бога, как некий Метатрон хранил его на его путях, так
Разум мой формировался и оттачивался; я задавал вопросы, учился и осознавал то, что происходит вокруг меня; я совершил несколько путешествий, много путешествий, как вокруг комнаты моих размышлений, равно как и в храмах и в четырех сторонах света; но когда я хотел проникнуть к истокам моего существа и подняться к Богу в порыве души, тогда бессильный разум мой умолкал и предоставлял меня на волю моих догадок.
Любовь, коя импульсивно привлекала меня к каждому существу, неутолимое честолюбие, глубокое осознание своих прав на каждую вещь на земле и в небе толкали меня к жизни и погружали в нее, приумножали мои силы […]…я был брошен в пустыню и подвергся искушению в пустыне; я боролся с ангелом, как Иаков, с людьми и демонами, и они, побежденные, открыли мне тайны, касающиеся империи мрака […] я получил милость быть принятым, словно Моисей, перед Создателем. […] Вот мое детство, моя юность, каковую ваш беспокойный ум, жаждущий слов, требует; но длилась ли она столько или же еще столько лет, прошла ли она в краю ваших отцов или же в ином краю, какое вам до этого дело? Разве я не свободный человек? Судите по нраву моему, то есть по моим поступкам; скажите, хороши ли они? и более не посвящайте свое время выяснению моей национальности, моего звания и моей веры».
Разумеется, после таких речей граф сразу оказался в центре внимания и прессы, и пересудов, тем более что о нем и ранее ходили самые разные слухи.
«— Каков ваш возраст:
— 37 или 38 лет.
— Ваше имя?
— Алессандро Калиостро.
— Место рождения?
— Я не могу утверждать, что родился на Мальте или в Медине, я был все время с гувернером, который говорил, что я благородного рода и потерял своих родителей в возрасте трех месяцев.
— Как долго вы в Париже?
— С 30 января 1785 года.
— Вы много тратите, много раздаете. Откуда у вас деньги?
— Это к делу не относится. Но я отвечу. Какое вам дело до того, сын ли я короля или бедняка, откуда я беру деньги? Ведь я уважаю законы страны и религию, раздаю милостыню бедным и никогда не делаю дурного, только хорошее. У меня есть банкир во Франции — это Саразен. Это мои средства, и мне известно, откуда я их беру.
— Откуда у вас графский титул?
— Я всегда уважал религию, соблюдал ее правила. В Европе я носил имя Калиостро. Что же касается титула графа, то вы можете судить по моему воспитанию, и по тому уважению, кое мне оказывали шериф Мекки муфтий Салахаим, великий магистр Пинто, папа Реццонико и большинство суверенов Европы, можно понять, что титул мой всего лишь дань уважения моему знатному роду.
— Как поступили вы со склаважем?
— Я никогда не видел этого склаважа. У меня достаточно бриллиантов, и склаважа мне не надобно… Вам интересно знать, откуда мои богатства; так знайте, я обладаю оккультным сокровищем, а потому мне не было нужды потрошить
И на пафосной ноте Калиостро завершил свою речь:
«— Я сказал достаточно для закона, но не намерен говорить ради праздного любопытства. Зачем вам, французы, знать отечество, имя, побуждения и средства чужестранца? Мое отечество — это первое место вашего государства, где я подчинился вашим законам, мое имя — то, которое я прославил среди вас, мое побуждение — Бог, мои средства — секрет. Когда благодеяния творят от имени Бога, не надо ни подтверждений, ни имени, ни отечества, ни залога.
Если вы любопытны — читайте, что я сказал.
Если вы добры и справедливы, то не спрашивайте ни о чем…» 14
Справедливо полагают, что, не будь дела об ожерелье, Калиостро забыли бы гораздо раньше, чем Месмера. Процесс, ставший центральным событием не только Франции, но отчасти и Европы, не только прославил его имя, но и придал ему некий героический флер. Оказавшись волею судьбы в стане противников двора, он немедленно получил не менее широкую поддержку, чем кардинал.
Когда 30 мая, после выступления на открытом заседании парламента, Калиостро и кардинала выводили из зала, со всех сторон звучали крики, призывающие освободить их обоих. Раскланявшись, как истинный актер, Калиостро бросил в толпу свою шляпу, и ее тотчас разорвали на сувениры. Однако оживились не только поклонники Калиостро, но и те, кто раньше видел в нем авантюриста и мошенника; процесс лишь укрепил их в своем мнении. «Исповедь графа Калиостро», «Мемориал графа Калиостро», «Каллиостр, познанный в Варшаве», «Описание пребывания в Митаве известного Калиостро»… целый поток разоблачительных сочинений, и правдоподобных, и откровенно бредовых. Любопытство и тяга к чудесному сделала Калиостро модным персонажем.
Приговор суда огласили 31 мая 1786 года: кардинал и Калиостро — невиновны и полностью оправданы; Ла Мотт — приговорена к наказанию плетьми, клеймению и пожизненному заключению в тюрьме Сальпетриер; Никола де Ла Мотт — к пожизненной каторге (заочно); Рето де Виллет — к пожизненному изгнанию из страны; судебное преследование против Николь Леге прекратить. Оправдательный приговор снимал с кардинала обязанность приносить извинения королеве. Публика ликовала и кричала «Да здравствует кардинал!» — столь велика была нелюбовь к двору и королеве.
Впоследствии Роган письменно признал свой долг по отношению к Бемеру и Басанжу — на 1 919 892 ливра — и гарантировал выплату доходами от одного из принадлежавших ему аббатств. Но во время революции имущество духовенства конфисковали в пользу нации, долг остался неуплаченным и ювелиры разорились.
Через год Ла Мотт бежала из тюрьмы: говорят, она соблазнила сторожа. Она уехала в Англию, где принялась писать мемуары, поливая в них грязью королеву. В 1788 году вышли «Мемуары…» Ла Мотт («M'emoires justificatifs de la comtesse de Valois de La Motte, 'ecrits par elle-m^eme»), в которых авантюристка утверждала, что королева сама организовала сцену в роще. А через несколько лет Ла Мотт по необъяснимым причинам выбросилась из окна в Темзу и утонула. Однако есть версия, что она всего лишь имитировала самоубийство, а на самом деле инкогнито уехала в Россию, в Санкт-Петербург, где дожила до преклонных лет…