Камера
Шрифт:
– Прежде всего прекрати орать, Сэм. Я завалил бы суды ходатайствами и апелляциями. Поднял бы на ноги всю прессу, и она грудью бы встала на твою защиту. Я нашел бы чиновника, который выслушал бы меня.
Кэйхолл кивнул, как бы поощряя буйную фантазию ребенка.
– Ничего не выйдет, Адам, – ровным голосом сказал он. – Осталось три с половиной недели. Ты же знаешь законы. Нет смысла тыкать пальцем в того, чье имя прежде ни разу не упоминалось.
– Законы я знаю, но все-таки попробовал бы.
– Бесполезно. И не пытайся.
– Кто он?
– Его не существует.
– Еще как
– Откуда берется такая уверенность?
– Я очень хочу верить в то, что ты невиновен. Для меня это важно, Сэм.
– Говорю же, я невиновен. Я установил бомбу, но не имел ни малейшего намерения убивать.
– Зачем тогда бомба? Для чего было взрывать синагогу, дом Пиндера? Там же находились люди.
Сэм пыхнул сигаретой и молча опустил голову.
– В чем причина твоей жестокости, Сэм? Где ты научился ненавидеть чернокожих, евреев, католиков – тех, кто хоть самую малость не похож на тебя? Этот вопрос ты себе не задавал?
– Нет. И не собираюсь.
– Понимаю. Ты есть ты. Ты – натура цельная, ясно. С этим ты родился и ничего поделать не можешь. Гены. С ними ты гордо ляжешь в могилу.
– Это мой образ жизни. Другого я не знаю.
– Но что же тогда случилось с моим отцом? Почему яблоко упало так далеко от яблони?
Затушив окурок, Кэйхолл уперся локтями в стол, вокруг прищуренных глаз собралась густая сетка морщинок. Лицо Адама находилось прямо перед решеткой, но Сэм не смотрел на внука. Взгляд его был направлен вниз.
– Вот оно. Опять Эдди. – Фраза прозвучала непривычно глухо.
– Что-то в его воспитании оказалось упущенным, так?
– Эта тема никакого отношения к газовке не имеет. Или я ошибаюсь? Не связана она и с ходатайствами, апелляциями, протестами. Мы тратим время впустую, Адам.
– Ну же, Сэм, наберись мужества. Скажи, что у тебя не вышло с Эдди. Разве ты не объяснял ему, кто такие ниггеры? Не учил его ненавидеть чернокожих сверстников? Жечь кресты? Может, ты не брал Эдди с собой на суды Линча? В чем причина?
– О том, что я состоял в Клане, Эдди узнал лишь по окончании школы.
– Почему же? Было стыдно признаться? Но ведь деяния предков являлись предметом семейной гордости, так?
– Про предков в доме не говорили.
– Опять-таки – почему? Ты же член Клана в четвертом поколении, корни вашей ненависти к чернокожим уходят во времена Гражданской войны, по твоим же словам.
– От них я не отказываюсь.
– Неужели ты не сажал Эдди на колени, не показывал ему фотографии из старого альбома? А как же вечерние сказки о героических Кэйхоллах, белых капюшонах и великих магах? Должен же отец делиться с сыном преданиями о славном прошлом?
– Повторяю, о прошлом мы не говорили.
– Хорошо. Но когда Эдди повзрослел, ты не пытался обратить его в свою веру?
– Нет. Эдди был другим.
– Другим? Не умел ненавидеть?
За перегородкой раздался надсадный кашель. Лицо Сэма побагровело, он стал жадно хватать воздух ртом. Поднявшись со стула, уперся руками в колени. Мучительный приступ продолжался, на цементный пол летели сгустки мокроты. Наконец Кэйхолл медленно выпрямил спину, по багровым минуту назад щекам разлилась мертвенная бледность. Он перевел дух, подрагивавшей рукой
– Эдди рос очень впечатлительным ребенком. – Голос его звучал хрипло. – Мать виновата. Хотя сделать сына неженкой она так и не смогла. Драться мальчишка умел не хуже других. – Последовала глубокая затяжка. – По соседству с нами жила семья черномазых…
– Чернокожих, Сэм, мы же договаривались.
– Извини. Неподалеку от нашего дома жили афроамериканцы, Линкольны. Мужа звали Джо, он долгие годы работал у меня на ферме. Имел законную жену и выводок африканят. Один оказался ровесником Эдди. Они были лучшими друзьями, водой не разольешь. Тогда это считалось обычным делом – играешь с кем хочешь. У меня самого имелась куча маленьких черномазых приятелей, правда. Когда Эдди пошел в школу, то очень огорчился: он садится в один автобус, а негритенок, Куинс Линкольн, – в другой. Эдди часто негодовал из-за того, что я не разрешал ему ночевать у Линкольнов и на порог не пускал его друга. Вечно сыпал вопросами: почему черные живут так бедно, одеваются в лохмотья, почему у них так много детей? Он здорово переживал за них, рос не таким, как все. И чем старше становился, тем заметнее была разница. Увещевания на него не действовали.
– А ты все-таки говорил с сыном? Пытался раскрыть ему глаза?
– Пытался объяснить, что к чему.
– Что именно?
– Ну, говорил про необходимость держать черных на расстоянии. Ведь раздельное обучение – и в самом деле благо. Так же, как запрет на смешанные браки. Африканцы должны знать свое место.
– Где же оно?
– Им следует находиться под постоянным контролем. Слышал присловье: дай негру палец, и он отнимет всю руку? Откуда у нас преступления, наркотики, СПИД, упадок нравов?
– Ты забыл упомянуть ядерное оружие и укусы пчел.
– Зато ты меня понял.
– А как насчет основных понятий? Насчет права голоса, права зайти в ресторан или туалет, права на работу, учебу, жилище?
– Точно так же рассуждал и Эдди. К окончанию школы он только и знал, что твердил о расовой нетерпимости. А когда ему исполнилось восемнадцать, ушел из дома.
– Тебе его не хватало?
– Особо я не скучал, по крайней мере в первое время. Слишком уж часто мы ссорились. Узнав, что я состою в Клане, Эдди меня возненавидел. Так он, во всяком случае, заявлял.
– Выходит, ты думал о Клане больше, чем о собственном сыне?
Сэм опустил голову на грудь. Негромко шелестевший под потолком кондиционер совсем стих. Адам торопливо строчил что-то в своем блокноте.
– Эдди рос отличным пареньком, – задумчиво сказал Кэйхолл. – Иногда мы ходили с ним на рыбалку. О, это было праздником для обоих! Я садился на весла в старую надувную лодку, он забрасывал удочки. В озере водились карпы, окуни, караси; мы торчали там до утра. А потом Эдди как-то внезапно превратился во взрослого и вместо любви начал испытывать ко мне неприязнь. Сам понимаешь, я не пришел от этого в восторг. Он считал, я должен измениться, а мне хотелось, чтобы сын смотрел на мир глазами белого человека. Мы расходились все дальше. Когда развернули борьбу либералы, мои надежды пошли прахом.