Канал Грез
Шрифт:
В свете, просачивающемся из коридора, она обследовала гранату. Она даже прижала маленький блестящий рычажок и выдернула чеку, рассмотрела ее, затем вставила обратно и с щелчком отпустила рычажок. Она попыталась припомнить, сколько времени прошло между тем, как Сукре бросил гранату в круг людей, и тем моментом, когда прогремел взрыв. Чуть больше пяти секунд, решила она.
С «калашниковым» было проще. Она осмотрела его: предохранитель, автоматический огонь, полуавтоматический. Вставленный магазин был полон патронов, а на поясе висело два запасных. Пистолет оказался кольтом,
Уже в дверях она вспомнила про часы и вернулась за ними. Маленькие «касио» показывали 6:04.
Она уставилась на циферблат. Не может быть, чтобы прошло так много времени. Неужели уже следующее утро? Она постучала по индикатору. 6:04.
Сбоку стояла маленькая буковка «р» – р 6:04.
Вечер. День еще не кончился. Невозможно поверить! Она думала, что проспала несколько часов. Тряхнула головой и сунула часы в карман брюк.
Свет в коридоре показался ей очень ярким. Но в машинном отделении было еще светлей, здесь громко гудели машины, пахло маслом и электричеством. И ни одного человека.
Она прошла по решетке узкого мостика между главными двигателями к вспомогательному двигателю и гудящему дизель-генератору. Поднимаясь по трапу на главную палубу, она чувствовала себя незащищенной, как открытая мишень, но все обошлось.
Вечерний воздух еще хранил дневное тепло. С запада, на самом краю неба, виднелось единственное пятнышко красного света, а поверху через весь небосвод тянулся покров сплошной тьмы, безлунной и беззвездной. Сгустившийся мрак, чернее ночи. Она решила, что часы не ошиблись, это ее подвело чувство времени. Ощущая, как восточный ветерок овевает ее лицо и руки, она немного постояла, выжидая, когда тучи сомкнутся и закроют последний красный просвет, через который проглядывало солнце, и все вокруг окончательно погрузится во тьму.
На палубе было непривычно темно. Они отключили большинство прожекторов или просто не подумали их включить. Она скользила вдоль надстройки, мимо темных иллюминаторов, направляясь к носу. Что делать, она не знала. Она вырядилась солдатом, но до настоящего солдата ей было далеко. Настоящий солдат остался лежать в мастерской, и они скоро пойдут его искать, так что лучше, наверное, отказаться от этой затеи, сбросить солдатскую форму, прыгнуть в воду и уплыть; она хорошо плавает, и до берега недалеко…
Она подошла к носовому концу надстройки. Сверху струился свет. Но это не были топовые прожектора; в темноте свет казался очень ярким, а на самом деле это просто светились окна мостика. Они не позаботились о том, чтобы включить ночное красное освещение, позволяющее различать предметы в окружающей темноте, может быть, они об этом просто не знали. Держась в тени, она прошла на нос, к самому форштевню. В темноте забелели щепки. Она обернулась и посмотрела вверх на окна мостика. Они все были ярко освещены. Внутри никого. Она повернула обратно и нырнула в тень.
На
Она искала струны, но нашла только штырь. Кроме щепок, ничего не осталось. Колки и струны, видимо, выбросили за борт. Она уползла обратно в тень, засунув штырь от виолончели в кобуру рядом с кольтом.
Очутившись под покровом надстройки, она встала на ноги. Следовало придумать, как поступить дальше. Она взяла в руки штырь и почувствовала, что ведет себя глупо. Присела на корточки, зажав автомат между ног, и уставилась в темноту, нависшую за носом судна. Над головой роились насекомые, привлеченные светом мостика.
Перед глазами стояло, как падает Филипп, в ушах звучал голос Мандамуса, умолкший от пистолетного выстрела, она снова наблюдала, как разлетается в щепки виолончель, ощутила, как боевики входят в нее, почуяла запах собственной горелой плоти, когда об нее тушили сигареты. Она вспомнила горящее небо, взглянула вверх и попыталась представить за тучами звезды. В полосе света, падающей с мостика, густо вились насекомые.
Она вошла внутрь судна.
В салоне было тихо и пусто, в воздухе стоял запах запекшейся крови и рассеявшегося дыма; вся нижняя палуба казалась безлюдной. Телевизионная каюта все еще пахла семенем. Она понюхала темный воздух, втянула в себя резкий животный запах, желудок свело судорогой.
Она вышла на лестницу и стала подниматься на мостик.
Из полуоткрытой двери капитанской каюты доносился храп. Она приоткрыла дверь пошире, ожидая, что сейчас раздастся скрип или храп прекратится. Ничего не скрипнуло; храп продолжался.
Она бочком протиснулась в дверь, на ходу распахнув ее еще шире, чтобы впустить побольше света. Не каюта, а целые апартаменты; напротив – еще одна дверь, тоже открытая. Подождав немного, пока глаза привыкнут к полумраку, она двинулась дальше, к спальне. Там пахло влагой и шампунем. На кровати, завернувшись в простыню, лежал человек, его руки были закинуты за голову, лицо обращено к углу переборки под иллюминатором.
Сукре. Его грудь была гладкой, почти безволосой; соски в полумраке казались совсем темными. Она тихо подошла к кровати, нащупывая кобуру на бедре.
Она склонилась к нему и поцеловала, ее волосы коснулись его лица. Он дернулся и проснулся, глаза сверкнули белым. Она немного отстранилась, и он, увидев ее, сначала немного расслабился, но тут же посмотрел выпученными глазами и хотел вскочить, руки сначала схватились за простыню, прежде чем он успел сунуться под подушку.
Но было поздно, она уже приставила ему к груди штырь от старой виолончели и надавила на него основанием обеих ладоней, налегла всей тяжестью; штырь воткнулся между ребер и прошел в сердце.