Каникулы
Шрифт:
— А тот, третий, кто? Дружок их или родственник? Мы ответили сами:
— Друг
Пожилой милиционер в кобуре прямо поверх майки покачал головой и сказал:
— Чего только на трассе не увидишь На второй день, под вечер, прошли Краснодар, распрощались с милиционерами и начали спускаться к морю. Через час увидели первый приморский посёлок и свинцово — серую ребристую поверхность моря. Последние десять километров, пустая стоянка, где мы стояли летом. Шлагбаум открыт, охраны нет. Две минуты отцепить прицеп. Еще две минуты по узким улочкам посёлка. И вот он, Санькин дом. Окошко в каюте не горит.
Лёха посмотрел на нас, и, кажется, даже не удивился. Мы тихо спросили:
— Как он? — Плохо. Отец с матерью у него. Маме тоже всё время плохо. С сердцем
Макс переступил и жестко спросил:
— Это из — за нас? Саньку — Да нет. То есть, не только. Дыня, гадёныш, опять его куда — то сманивал, а маленький не пошёл
Мы и раньше слышали, как Лёха ласково называл младшего братишку «маленьким». Но сейчас эти слова резанули, как ножом
— А что с Саней? — Кровь нужна. У него группа другая, чем у меня и родителей. А такой, как надо, нет
Меня затрясла нервная дрожь. Плохо дело. У нас с Максом, совершенно случайно, была одна группа крови. И довольно редкая. Третья положительная. Это нам объяснили на медосмотре, когда мы решили записаться на бокс. Макс тогда без улыбки произнёс слова лесного мальчишки Маугли:
— Серый, мы с тобой одной крови. Ты и я
С обмиранием я спросил:
— А у Сани какая? — Редкая. Третья. А что? Лучик надежды появился и засверкал. Казалось, даже в полумраке кухни стало светлей
— Положительная? Или отрицательная? — Положительная. Да что с вами? Чего вы так радуетесь? — Неважно! Где Саня? В какой больнице? Здесь? — Нет, в районной. В Ново — Александровке. Двадцать километров отсюда. Но к нему не пустят. Он же без сознания. В реанимации. Врач сказал, что он в любую секунду умереть может. Даже родители в коридоре сидят
— Поехали
— Куда? На чём? Вы откуда здесь взялись вообще? — Неважно. Поехали быстрей
Мы втроём выскочили из калитки. Рено тарахтело мотором, а Дима спал, упав на руль. Даже фары не выключил. Мы с трудом растолкали его
— Дима, пожалуйста, ещё двадцать километров. И потом спи хоть сутки
Дима очумело помотал головой. Сильно потёр небритое лицо ладонями. Сказал только одно слово:
— Поехали
В больнице тускло горели ночные лампы. Лёха провел нас по полутёмным коридорам на второй этаж. Около загородки, за которой сидел молодой бородатый врач в тонких блестящих очках, на креслах очень прямо сидели Санины папа и мама. Я даже не сразу узнал их. Они оба сильно похудели и осунулись. Мы подбежали к врачу, мельком кивнули родителям Сани и наперебой выпалили:
— Для Саньки есть кровь. Третья положительная. Сколько хотите. Прямо сейчас
Санин отец привстал. Подошел к нам и сказал:
— Не может быть. Откуда вы? И перевёл взгляд на врача. Видели бы вы, сколько в его взгляде было надежды! Но врач только покачал головой:
— Бесполезно. Я не имею права брать кровь у несовершеннолетних. Даже с согласия родителей
— Вы что? С ума сошли? Он же умереть может! Какое ещё согласие? — Я сказал: даже с согласием не имею права. Нельзя! Вы сами можете умереть под капельницей
— Да плевать!
— А у взрослых имеешь право? У меня такая же! Врач обернулся к Диме
— У взрослых имею
— Сейчас можешь сделать переливание? — Могу. Медсестру только разбужу
— Вот и иди буди сестру. И побыстрей
Врач торопливо ушёл, а мы вытаращились на Диму:
— Дима! Разве у тебя тоже? — Нет, конечно. Сидите тихо и не удивляйтесь. Поняли? — Нет
— Неважно. Сидите и молчите. Потом всё поймёте
Через минуту врач вернулся с заспанной медсестрой. Сказал:
— Пройдёмте, мужчина
— Дима встал и сказал:
— Пошли, пацаны
Врач запротестовал:
— Никаких пацанов. Вы один. Здесь реанимация, а не лечебный корпус
Дима взял врача за грудки с слегка приподнял. Сказал незнакомым голосом, внятно выговаривая каждое слово:
— Мужик, ты сам сделаешь, что тебе говорят, или тебе помочь слегка? Утром, если у тебя спросят, можешь сказать, что сделал переливание под угрозой оружия. Тебе его показать или так поверишь? Вот три свидетеля, они все видели оружие. Вы ведь видели? Он обернулся к Лёхе и родителям Саньки
Они в замешательстве молчали
— Вот видишь, мужик, все всё видели. Если что, подтвердят
Дима поставил врача на пол и сказал уже нормальным голосом:
— Давай, не мешкай. Пацан — то умирает
Врач пришел в себя и выругался
— Это хрен знает, что. Ну и ладно. В конце концов, я тоже человек. Но если что.
— Не будет «если что». Они у меня живучие. На удивление даже
— Ладно, пошли. Вы тоже можете пройти. Семь бед — один ответ
В палате, увидев Саньку, мы оробели. Он лежал совсем тоненький, бледный, почти прозрачный, и совсем неподвижный. Губы были в белом налёте. Но грудь с небольшой нашлёпкой из пластыря под левым соском еле заметно двигалась.
Значит, жив. От сочувствия и жалости у меня перехватило дыхание
Врач тем временем подкатил невысокую кровать на колёсиках. Над ней на блестящем металлическом стержне болталась какая — то медицинская штуковина с трубками. А на конце трубки Огромная страшная игла! Гораздо больше, чем на школьном шприце! Я с ужасом уставился на неё
— Ну ладно, кто первый? Я тут же сделал шаг к кровати. Уж лучше сразу, чем сидеть и ждать такого страха
— Снимай рубашку и майку. И джинсы
Я разделся до трусов и поспешно улёгся на кровать. Врач до половины накрыл меня простынёй, размотал и опустил к моей руке трубку с жуткой иглой. Перетянул руку около локтя резиновой лентой. Я отвернулся и зажмурился.
Неожиданно медсестра наклонилась ко мне и ласковым шепотом спросила:
— А этот мальчик, Саша, он вам кто? — Просто друг. Настоящий
— А ты, я вижу, иглы боишься? — Да, боюсь. Ещё как. Но вы не смотрите. Колите, и всё. Я не пикну
— Не бойся, малыш. Ты ничего не почувствуешь
— Да? Ладно Ой!!!… Что, уже всё? — Всё. Лежи, закрой глазки и не шевелись
Она прилепила иглу пластырем, приклеила на грудь две какие — то присоски с проводками, и отошла к прибору. Прибор стоял сзади меня, и я перестал её видеть. Услышал только, как врач сзади тихонько сказал: