Канун
Шрифт:
И онъ началъ звать его чуть-ли не съ первыхъ дней своего назначенія. Но Левъ Александровичъ туго поддавался. Происходили долгія выясненія всхъ обстоятельствъ въ переписк. Ножанскій сразу почувствовалъ, что простыми общаніями этого человка не заманишь. Левъ Александровичъ очень опредленно говорилъ о самостоятельности дйствій, а Ножанскій не могъ гарантировать ее, такъ какъ и самъ въ сущности ею не пользовался.
Но въ послднее время, можетъ быть, чувствуя, что его положеніе начало колебаться, такъ какъ онъ не оправдалъ возложенныхъ на него надеждъ по части освженія, онъ началъ усиленно уговаривать Льва Александровича
И вотъ, наконецъ, Левъ Александровичъ получилъ отъ него срочную телеграмму, въ которой было сказано прямо: «вс наши условія приняты. Надюсь, что этого довольно. Посл вашего отвта будетъ оффиціальное назначеніе. Прошу, не медлите отвтомъ. Ножанскій».
Это было дня черезъ три посл прізда Зигзагова. Но Левъ Александровичъ, получивъ эту телеграмму на служб, спряталъ ее въ карманъ и явился домой совершенно такимъ же, какимъ являлся всегда. Онъ ни слова не сказалъ о телеграмм ни Зигзагову, ни сестр.
Сейчасъ же посл обда онъ ухалъ, сказавъ Зигзагову, что у него есть неотложное дло и что они встртятся вечеромъ у Натальи Валентиновны.
Въ дйствительности же онъ похалъ прямо къ Мигурской, такъ какъ хотлъ бытъ у нея хоть за полчаса раньше другихъ.
Наталья Валентиновна была единственный человкъ, съ которымъ онъ въ этотъ день говорилъ о телеграмм Ножанскаго.
VI
Максимъ Павловичъ устраивался. Переговоры съ издателями начались на другой же день посл его прізда.
Издатели дйствовали различными пріемами, каждый сообразно своему характеру. Курчавинъ, давшій своей газет либеральное направленіе только потому, что убдился въ выгодности его, самъ же человкъ темный и одинаково равнодушный ко всмъ направленіямъ, былъ господинъ юркій, находчивый и хитрый и никогда не дйствовалъ прямо, а всегда черезъ третье лицо и разными ходами.
Поэтому онъ явился не къ Зигзагову, а къ Льву Александровичу, и не на домъ, а въ управленіе.
Левъ Александровичъ отличался чрезвычайной доступностью. По дламъ, касавшимся пароходнаго общества, его могъ видть всякій, ни для кого онъ не длалъ исключеній. А тмъ боле Курчавинъ, какъ издатель газеты въ город, гд пресса имла большое значеніе, могъ явиться къ нему запросто.
Но Курчавинъ все же сдлалъ видъ, что главная цль его посщенія дловая. Хитрый умъ его придумалъ нчто правдоподобное. Въ небольшомъ приморскомъ городк былъ маленькій агентъ пароходнаго общества, который предложилъ газет Курчавина свои услуги быть корреспондентомъ. Курчавинъ и явился къ директору освдомиться о его служащемъ. Съ этого и началъ.
Левъ Александровичъ сразу понялъ это, но не забгалъ впередъ, а просто далъ свой отзывъ о будущемъ корреспондент. Тогда Курчавинъ перешелъ къ главному.
— А между прочимъ, Левъ Александровичъ, къ вамъ просьба. Вы знаете, что моя газета первая въ город. Кромшный разогналъ отъ себя всхъ евреевъ. Они въ синагог поклялись не брать въ руки его газету, а вдь евреи въ нашемъ город главные подписчики. А Малеванскій такую скучищу разводитъ въ своей газет, что отъ нея мухи мрутъ, и онъ, не знаю ужъ какъ сводитъ концы съ концами. А моя газета идетъ бойко, въ ней и подписчики и объявленія. Мое дло солидное.
Въ этомъ Курчавинъ былъ правъ. Изъ трехъ газетъ его листокъ пользовался наибольшимъ успхомъ. Это была вполн бульварная
— Такъ вотъ-съ я и говорю: вы имете вліяніе на Максима Павловича… Нтъ, нтъ, ужъ не говорите, вы — съ нимъ въ дружб и средства ему посылали, когда онъ былъ въ ссылк. По настоящему, это мы, издатели, должны бы длать… Но какъ-то это не вышло. Да-съ… Такъ говорю я: дайте вы ему, Максиму Павловичу, добрый совтъ: ну, что ему рисковать, напримръ, съ Малеванскимъ, который, когда приходить время платить сотрудникамъ, корчится, какъ чортъ передъ крестомъ, а за бумагу долженъ двадцать пять тысячъ… Или пачкаться въ орган Кромшнаго… Кромшный, конечно, платитъ будетъ, ужъ онъ съ другихъ сотрудниковъ шкуру сдеретъ, а Зигзагову заплатитъ… Да, вдь газета то его паскудная и не къ лицу Максиму Павловичу, пріхавшему изъ ссылки, на ея столбцахъ появляться. А пускай онъ идетъ ко мн. Заплачу ему такъ, какъ никто не заплатитъ, а ужъ свободу въ газет, сами знаете, ему давать не надобно, потому онъ самъ ее возьметъ.
— Извольте, — отвтилъ Левъ Александровичъ:- я передамъ ему то, что вы говорите.
— Передать мало. Вы посовтуйте отъ себя…
— Это я не берусь. Онъ самъ знаетъ вашу газету и васъ, и другія газеты и ихъ издателей. Какъ же я могу вмшиваться въ его дла?
— Да вдь вы же согласны со мной, что самое лучшее ему у меня?
— Да, я такъ думаю.
— Ну, вотъ это и скажите. А онъ только пускай бровью мигнетъ, я сейчасъ и прибгу.
Малеванскій дйствовалъ совсмъ иначе. Это былъ человкъ образованный, воспитанный, корректный и сознательно державшійся тхъ взглядовъ, какіе проводилъ въ своей газет. Дла его дйствительно были не блестящи. Газета была слишкомъ серьезна для мстныхъ читателей. Онъ держался столичныхъ образцовъ и этимъ портилъ себ подписку.
Кром того онъ былъ брезгливъ и потому отвергъ услуги многихъ способныхъ людей, которые, по несчастной случайности, почти вс отличались нечистоплотностью и благополучно ютились въ редакціи Курчавина.
И тмъ боле ему былъ нуженъ Зигзаговъ. Одно его имя было способно измнить шансы въ пользу газеты Малеванскаго.
Но онъ дйствовалъ напрямикъ. Просто надлъ сюртукъ и цилиндръ и сдлалъ визитъ Зигзагову и тутъ же изложилъ ему условія.
Кромшный былъ въ особомъ положеніи. Онъ зналъ, что Зигзаговъ обратится къ его газет только въ самомъ крайнемъ случа. И раньше бывало, что имя Максима Павловича появлялось въ ней только тогда, когда Зигзаговъ окончательно перессорится съ обими либеральными газетами. Тогда Кромшный являлся къ нему, соблазнялъ и его газета на время становилась приличной.
Поэтому онъ и теперь могъ предложить свои услуги только «на всякій случай».
И онъ употребилъ для этого методъ, который Зигзаговъ назвалъ разбойничьимъ. Однажды, когда Максимъ Павловичъ халъ по улиц на извозчичьихъ дрожкахъ, вдругъ надъ головой лошади поднялась въ воздух толстая палка, отъ которой лошадь шарахнулась въ сторону, а кучеръ услышалъ зычный окликъ: — Стой! — Лошадь остановилась.
И передъ Максимомъ Павловичемъ стояла громоздкая фигура Кромшнаго. Онъ говорилъ: — нигд васъ не поймаешь, такъ я ужъ позволилъ себ на улиц. Только два слова: въ случа чего, ко мн милости просимъ! Сколько бы ни дали вамъ эти прохвосты, я дамъ больше, вотъ и все. А теперь позжай! крикнулъ онъ кучеру.