Канун
Шрифт:
Очень рано пришелъ Корещенскій, а затмъ явился и еще кой-кто.
И Наталья Валентиновна была очень удивлена, когда дня черезъ четыре посл этого, посл раздавшагося въ ея квартир звонка, часа въ три дня, вошелъ Левъ Александровичъ. Въ этотъ часъ онъ всегда бывалъ занятъ въ управленіи и никуда оттуда не вызжалъ.
Она взглянула на него и сразу поняла, почему и для чего онъ сдлалъ это отступленіе.
Въ квартир не было никого, кром ихъ. Вася отправился гулять съ горничной. Кажется, Левъ Александровичъ зналъ это, выбирая именно этотъ часъ, и принималъ это
— Вы одна? спросилъ Левъ Александровичъ, — мн нужно, чтобы вы были одна.
— Пойдемте въ гостиную, я совершенно одна. Важное.
— О да, самое важное.
Они сли другъ противъ друга и Наталья Валентиновна смотрла на него, какъ на нчто новое. Онъ сильно волновался. Это ему совсмъ не было свойственно, и она никогда не видла его такимъ. — Разсказывайте!
— Разсказъ недологъ. Я говорилъ вамъ о телеграмм Ножанскаго. Теперь — письмо. Сообщаетъ, что надо только получитъ мое согласіе и сейчасъ же послдуетъ мое назначеніе.
— Куда?
— На первое время во глав одного изъ департаментовъ министерства. Это на нсколько недль. Маршрутъ довольно обыкновенный и давно извстный. Это необходимая стадія, чтобы сдлаться товарищемъ министра. Я еще не знаю вашего мннія объ этомъ.
— Я много думала объ этомъ, Левъ Александровичъ. Чмъ можетъ удовлетворитъ васъ пребываніе при Ножанскомъ въ качеств товарища? Я думаю такъ, что товарищъ, это — отголосокъ. Разв вы можете быть отголоскомъ Ножанскаго?
— Я никогда имъ не буду.
— Разв можно иначе?
— Еслибъ я не былъ увренъ въ этомъ, я не говорилъ бы объ этомъ серьезно. А серъезно я говорю вотъ почему: я съ виду человкъ спокойный и уравновшенный, но это потому, что важные душевные процессы происходятъ у меня внутри. По натур я борецъ, борецъ не въ какомъ-нибудь героическомъ смысл, я борецъ для себя. Мн хочется вчно завоевыватъ… Здсь я завоевалъ все, что могъ, и мн давно уже скучно. Вдь это вчное, почти ненарушимое Status quo…
— А тамъ вы надетесь завоевать?
— Непремнно.
— А Ножанскій? Разв онъ посторонится?
— Да вдь онъ уже пустой. Онъ вывтрился. А я вдь поду туда не съ пустыми руками. Словомъ сказать, я въ себ увренъ.
— Тогда мн остается посовтовать вамъ это. Я знаю, что ваша увренность, это значитъ — совершившійся фактъ.
— Вы совтуете мн хать туда… Это совпадаетъ съ моимъ желаніемъ. Но я не могу, если вы останетесь здсь.
— Какъ вы это просто говорите, Левъ Александровичъ!
— Да вдь это и есть просто. Неужели мн надо объясняться вамъ въ чувствахъ?.. Для васъ это ясно. Разв не правда?
— Да, ясно. А для васъ?
— Мн кажется, что вы въ этомъ уже давно не должны были сомнваться.
— Да, ясно. Мы другъ для друга. Мы должны быть вмст. Я думаю, что помимо моего личнаго желанія жить близко около васъ, я безъ васъ ничего не сдлаю, ничего не добьюсь. Что же вы на все это скажете?
— Вы, конечно, не сомнваетесь, Левъ Александровичъ, что я обо всемъ этомъ думала гораздо раньше этого разговора. Надо спросить: что я могу дать вамъ? Ваше будущее положеніе исключаетъ возможность такихъ отношеній,
— Я обратился бы къ самому дьяволу, если бы это было цлесообразно, — сказалъ Левъ Александровичъ, — но вы знаете, что это только потшило бы его.
— Да, только. Значитъ, Левъ Александровичъ, позжайте одинъ.
— А вы, дорогой мой другъ, все таки мало знаете меня. — сказалъ онъ съ улыбкой:- вы думаете, что я способенъ перемнить свое положеніе на что бы то ни было, что потребовало бы отъ меня жертвы? Нтъ. Вы читали письмо: приняты вс мои условія. Я не поступился соломенкой. А это — благо, которое я цню выше всхъ остальныхъ, — и вы думаете, что его я способенъ отдать имъ? Никогда. И я пріхалъ говорить съ вами не о себ, а о васъ. Мы не можемъ быть обвнчаны и единственное, что я могу предложить вамъ — быть моей женой безъ внчанія. Я не смлъ предложить вамъ этого здсь. Вы хорошо понимаете, почему.
— Но это же невозможно, Левъ Александровичъ. Это невозможно! Явиться въ тотъ кругъ съ такимъ крупнымъ нарушеніемъ его требованій… Это значитъ, съ перваго же шага, самому себ броситъ камень подъ ноги.
— Вы ошибаетесь, мой другъ, это значило бы явиться съ вызовомъ и сразу показать, что я желаю остаться самостоятельнымъ отъ головы до ногъ, во всхъ мелочахъ моей жизни и не считаться съ чьими бы то ни было требованіями… Нтъ, нтъ, обо мн нтъ рчи. Я ду работать, а не угождать тому или другому вкусу. поддлываться подъ т или иныя предвзятыя требованія.
— Васъ они не впустятъ въ свой кругъ…
— Мн этого не надо. Пусть берутъ мои мысли, мою работу, мои способности, но моя частная жизнь должна быть священна. И я съумю отгородить ее отъ поползновеній, я съумю защититъ её. Я вамъ сказалъ, что я по натур борецъ и если за что считаю нужнымъ бороться, то на первомъ план за это. И вы, милый другъ, думайте только объ этомъ: можете ли вы сами встать въ такое положеніе? Больше ни о чемъ. Думайте и ршайте.
— Это я уже ршила, Левъ Александровичъ. На этотъ счетъ у меня нтъ колебаній.
— Такъ значитъ — собирайтесь въ дорогу, мой дорогой другъ, моя милая жена… — промолвилъ Левъ Александровичъ и, взявъ ея руку, долго держалъ ее въ своей рук и цловалъ. — Теперь я дамъ ясный отвтъ Ножанскому, — я въ три дня соберусь и уду. А вы вслдъ за мной, неправда-ли? Здсь мы не дадимъ никакого матеріала для разговоровъ и не доставимъ никакого удовольствія господину Мигурскому. Тамъ я встрчу васъ и мы уже подемъ къ себ. Послушайте, дорогая Наталья, я чувствую себя очень сильнымъ, иначе я не ршился бы на этотъ важный шагъ. Но съ вами я буду богатыремъ. Вотъ когда проснется во мн борецъ, и единственный, кого мн жаль во всемъ этомъ, это Ножанскій, потому что никто не будетъ мн мшать въ этомъ такъ, какъ онъ, и его я долженъ буду сокрушить прежде всхъ.