Капитан

Кизилов Михаил Григорьевич

Я в растерянности остановился: «Здравствуй, деда», — и осторожно погладил крест рукой. Вокруг цвели ландыши.

«Маленький цветок, а за жизнь крепко держится — корень глубокий и прочный», — вспомнил я.

И именно благодаря этим ландышам как-то сразу поверил, что здесь лежит дед. Деда Игнат. Мой корень — живой и глубокий.

Двенадцать лет прожил я в Ленинграде и каждый год Девятого мая ходил на Пискаревское кладбище. О деде, о доме вспоминал. Тогда я умел быть счастливым, потому что умел помнить. И сейчас помнить не

разучился.

На Пискаревке на мраморе цветы, конфеты, шарики — это погибшим детям оставляют. На скамьях старушки: «В нашем дворе в одну зиму одиннадцать мальчиков как косою скосило. Всем от двенадцати до четырнадцати…»

Говорят старые люди о горе народном. Болит сердце. Молодые подходят, слушают. Пожилая женщина поливает цветы на могиле старшего лейтенанта Черкачева. Здесь это редкость: Пискаревское — это общие могилы. На плитах крошки хлеба. Прилетают птицы, клюют хлеб и, кажется, слушают, слушают, что говорят люди, о чем скорбят.

— А где меня похоронят?

Тогда ли, на Пискаревском, спросил я себя первый раз? Или сейчас? Кто знает. Важно не это — где, когда… Важно иное. Я вдруг понял, что важно не только родиться, но и умереть на отеческой земле. Тогда обязательно придут к тебе на могилу, просыплют хлебные крошки. Птицы прилетят, будут слушать, что тебе говорят земляки.

…Дом под жерделями. Цветут они. Пчелами поют, сами разговаривают. В небе верхушки свои топят. Скворушки передразнивают всех, на разные голоса кричат златоклювые, ласточки беседуют, словно сухое мягкое дерево сверлят, воробьи суетятся, на скворцов не в обиде — перезимовали в скворечниках, и на том спасибо, щеглы цвенькают, легонькие, словно стрекозы, мухоловки перепархивают. Сверчки — ночная смена — передают заботу кузнечикам, на целый день. Сирень распустилась. На жерделях висят пряники и конфеты. Под самой большою — старый иззубренный верстак. А на нем — банка. Порожек горяч, мураши ходят по порожку. Трава-мурава словно прохладный коврик — весело босым ногам…

И голос из прошлого:

— Ребятушки-братушки… Ну-ка вставайте, вставайте!..

Служба «С»

Из походного дневника

Плавбаза выходила в ураган. Ветер — тридцать три метра в секунду. В борт. В правый. К левому подошли два буксира и поджимали, чтобы на берег не выбросило. Швартовы не отдавать — натянуты на разрыв, поют в порывах ветра воющим басом. Командир приказал по громкоговорящей: «Режьте автогеном». Сквозь вой ветра услышали звон лопнувшей стали и удары о стенку.

Корабль почти выпрыгнул из бухточки, бортом к волне и ветру. Один из буксиров, поджимавший нас с кормы, ударило о бетонный пирс. Со смаком и скрежетом.

Командир потом говорил, что до сих пор такого у него не случалось.

Адмирал на мостике пытался подсказывать, но в ответ услышал железное:

— Товарищ адмирал, прошу разрешить управлять кораблем самостоятельно!

Так уходили в большие моря.

— Товарищ капитан третьего ранга, лейтенант Сергеев прибыл для

дальнейшего прохождения службы!

Единственное, что лейтенант умел пока делать — представляться.

Из-за шахматного столика кают-компании поднялся уверенный плотный мужчина. По всему чувствовалось — хозяин.

— Старший помощник командира капитан третьего ранга Моргун. Иван Степанович, — добавил он мягче, протягивая для пожатия руку.

В кают-компании были и другие офицеры, но Сергеев настолько устал, добираясь многочисленными оказиями, что почти никого не запомнил.

— Ну что ж, лейтенант, пока приготовят вашу каюту, продолжим знакомство у меня.

Каюта старпома удивила строгостью и простотой. Первое впечатление: все, что положено — есть, чего не положено — и быть здесь не может.

Расположившись за массивным столом, площадь которого делили между собой глобус и огромная пепельница.

Моргун спросил:

— Каким ветром занесло на самый боевой корабль? Что заканчивал?

— Политехнический институт.

— Так, — протянул старпом, и лицо его поскучнело, — опять студент… Ненароком, значит?..

— Если говорить честно, то и в самом деле — случайно.

Сергеев невольно улыбнулся, вспомнив суету и волнения, какими жил последние полгода. Теперь, сквозь огромное пространство, разделявшее Ленинград и Дальний Восток, все прежние дела показались наивными и детскими.

Заметив улыбку, старпом совсем поскучнел и тусклые голосом полюбопытствовал:

— Комсомолец?

— Коммунист.

Моргун вскинул голову, внимательно посмотрел на Сергеева, потом встал, прошелся по каюте, посмотрел еще раз и уже совсем иным голосом произнес:

— Ну-у, это, меняет дело! А то был тут до тебя один «стьюдент», — он презрительно скривил губы, — два года прослужил. Ни черта не делал. Ну, а к нам-то, — с хитрецой опять спросил Моргун, — сам попросился или за какую провинность направили?

— И сам, и направили, — с разделением произнес Сергеев. Дотошность старпома начинала раздражать.

— Это хорошо, что сразу все на место ставишь, — почувствовав раздражение, резюмировал Моргун. Он встал из-за стола и уже официальным голосом подвел итог разговора — Коллектив у нас хороший. Большинство офицеров молоды. Скоро выйдем из ремонта и пойдем в дальний поход. Думаю, что все будет нормально. Хозяйство большое и сложное, тут одним разговором в каюте в курс дела не введешь. Поэтому, если будут вопросы, всегда готов помочь советом и делом. Ну, идите отдыхайте! Каюта уже готова. Рассыльный проводит.

В каюте, несмотря на позднее время, Сергеев не мог уснуть. «Зачем я здесь? Кому это было нужно? Ведь мог бы остаться на кафедре, тем более что скоро будет готова в металле экспериментальная установка. Собирался сказать новое слово в теоретических основах теплотехники. И уже светила кандидатская степень. И вдруг — стол у стены, над ним книжная полка, напротив — койка, у двери раковина умывальника, зеркало, смотрящее на встроенный шкаф, а в круглом стальном оконце — сопки края Земли…»