Капкан
Шрифт:
– Перекусим на месте, а чтоб не мешали… – повернула защёлку дверного замка изнутри и сама потянулась к пуговицам его рубашки.
Потом, когда Андрей бестолково приводил в порядок одежду, Светлана только слегка одёрнула свой пушистый свитер, оставаясь полулежать в неудобном кресле.
– Ух, как я испугалась, – не то серьёзно, не то в шутку проворковала она. – С вами, поэтами, нужно ухо держать востро. Ты всегда так напористо действуешь?
Озадаченный такой ложью Ветлицкий не знал, что и сказать, столь неожиданно было их грехопадение, а Куксова продолжала:
– Я прямо
Раздосадованный любовник никаких шагов вахтёрши не слышал, но уже представил востроглазую старушенцию и поёжился, однако Светлана, по-быстрому причепурившись, осторожно выглянула за дверь, подманывая поэта пальчиком:
– Беги, пока в коридоре никого нет, а то скоро обед заканчивается. Да смотри не забегайся, а то знаем мы вас, стихоплётов, – и ещё что-то добавила вслед, но Андрей развил такую скорость, что не слышал последних куксовских наставлений. У выхода он неожиданно встретился с Германом, тот шёл от своего пикапчика и, увидев нашкодившего поэта, бесцеремонно протянул руку:
– A-а, Светкин хахаль, будем знакомы, я Старцев, «потомок недобитого колчаковского начштаба», как выразился один мой рассерженный оппонент. Следишь за газетной дискуссией о нашем прошлом?
Ветлицкий пожал руку культурника и сознался:
– Не всегда.
– Ну зря. Некоторые думают, что сейчас не гражданская война и можно запросто отсидеться, а мы, старик, идём от зачатия мира. Впрочем, я тороплюсь, ты забегай, когда время будет, а стихи Лине Фёдоровне не отдавай, они через мой отдел идут, да и на Куксову очень-то не распыляйся.
– Хорошо, понято! – безвольно согласился Андрей, глядя в спину удаляющемуся Старцеву и поражаясь тому, как быстро его здесь раскусили. «Словно в большой деревне», – уныло соображал «стихоплёт», решив, что неплохо бы заглянуть в Союз писателей.
В Союзе все куда-то спешили. В воздухе витали слова: «Выборы, штаб, программы…»
– Ты кого думаешь поддержать? – спросил Ветлицкого шустрый старичок, известный своей приверженностью к демократии, хотя, судя по его одежде, ничего хорошего ни от старых, ни от новых властей Василий Степанович не имел.
– Ещё не решил, – постарался уйти от прямого ответа Андрей. Из всех кандидатов на пост местного главы правительства ему нравился отставной полковник Орлов, и Василий Степанович, кажется, понял это.
– Зря на Орла ставку делаешь, мы за Пулькина. Он стройтрест с двумястами рабочими под своё начало принял, а довёл до полутора тысяч. Кормит всех, да и нам кое в чём не отказывает.
Андрей удивлённо посмотрел на агента по пропаганде каких-то знаний, прилепившегося к писательской организации. Ветлицкий знал, что Василий Степанович – человек безобидный и поэтому его милостиво терпели.
– Ах, Андрюша, оставьте политику. – Завидев новое лицо, секретарша Союза Фаечка потянула Ветлицкого в сторону. – Я читала ваши стихи в субботнем номере «Енисея». Впечатление неизгладимое: всё снега, снега… Где вы их столько берёте – снегов и женщин?
– Фаечка, я побегу, а вы, молодой вьюноша, подумайте насчёт нашего разговора о Пулькине, – заматывая шарф на шее, просипел старикашка. –
– Нашёл за кого страдать, – фыркнула секретарша, – вы должны работать для вечности.
– Для вечности… – эхом откликнулся Ветлицкий, поражаясь, что его собственные недавние мысли удивительно перекликались с мыслями этой девочки.
– Пойдёмте покурим, чтобы не на глазах, – предложила Фаинка, и Андрей покорно пошёл за ней. В дальней комнатушке Союза, возле окна стояло два кресла и смазливая секретарша, раскуривая сигарету, попросила Ветлицкого открыть фортку, дескать, Мирра ругается, когда курят.
– Мирра, – удивился Андрей, – а чего ей ругаться, ты не маленькая.
– Да она и сама подымить не прочь, только вчера начальство было, так один мужик, ты его не знаешь – клерк, а гонору, – говорит нашей Мирре: «Накурено», мол, в культурном учреждении – и такой беспорядок. Той и крыть нечем. Даже обидно стало, здесь каждый писатель гения из себя корчит, а Мирра – одна.
Тут на пороге комнаты появилась женщина лет тридцати двух, хозяйка Союза писателей – Мирра Нестеровна. Секретарша панически замахала руками, разгоняя дым, но тот упорно не хотел отправляться в форточку.
– Курите? – спросила громко вошедшая. – Ладно, чего уж там, дайте-ка сигаретку. Совсем забегалась.
– Ну, мне ещё печатать надо, – заторопилась Фаинка, – тут насчёт выступления из тридцать первой школы звонили.
– Подкинем мы им поэтов, – пообещала начальница и безо всякого стеснения, хотя знакомы они были весьма поверхностно, сразу взялась за Андрея. – Стихи я твои просмотрела. Нормальные, только, сам понимаешь, сейчас не прежние времена, когда рукопись в план вгоняешь – и пошло-поехало. Типографии деньги нужны, а деньги где, – если слегка подкорректировать Грибоедова.
– Где? – пожал плечами Андрей, словно давая понять, что материальная сторона его мало заботит.
– Брось юродствовать! Все мы писатели, только от замысла до книги ох сколько нервов нужно поистрепать. Ищи спонсора, а я со своей колокольни посматривать буду. Вернётся Василий Степанович, мы его к Левашову зашлём, хотя я этого жлоба знаю. – И, видя, что Ветлицкий и впрямь слабо ориентируется в такого рода премудростях, пояснила: – Леваш – бизнесмен. Выдвигается в кандидаты, как и Пулькин, к примеру.
– Меня Василий Степанович уже агитировал в этом плане.
– Вот проныра, хотя его кандидат – дохлый номер, а проходняк здесь полковник, но мне прямо к нему нельзя.
– Почему?
– Я с другими повязана, у которых деньги брала. Так вот, ты про Орла запомни. Левашов же – запасной аэродром, но вряд ли он раскошелится, а стихи ты пишешь нормальные, – ещё раз подчеркнула Мирра, – красногорская школа. Чего там делал?
– В Красногорске? Учился в пединституте и печататься начинал у Лунина. – Андрей незаметно для себя самого перешёл с Миррой Нестеровной на демократический способ общения, но та уже забыла и о Красногорске, и о стихах, а, подбежав к тумбочке, стала названивать по телефону, обещающе помахав собеседнику рукой, и тому ничего не оставалось делать, как ретироваться.