Карантин
Шрифт:
Вместо ответа он протер мне ляжку ватным тампоном и всадил иглу.
– Хоть бы разрешения спросили.
В моем положении было даже что–то забавное, будто все это происходило не со мной. Если бы еще поменьше болело, я бы вообще не возражал. Только никто почему–то не смеялся. Одри стояла чуть позади Пейдж и держала ее за плечи. У обеих лица были взволнованные, но у Пейдж – особенно. Ей, кстати, очень шло.
– Пейдж, нужно присмотреть за Джессом, – сказал ей Том.
– Конечно!
Она подошла и села на пол рядом с матрасом, на котором
– Ребята, – обратился я к хирургу и проповеднику, все еще стоявшим возле кровати: на меня нашла какая–то странная веселость, появилась уверенность в своих силах, – вы еще сердитесь друг на друга?
Том быстро посмотрел на Пейдж и сразу же на Одри, получив в ответ такой взгляд, что сразу стало ясно, какую власть над ним имеет жена. Он повернулся к Даниэлю и протянул ему руку. Но тот не ответил на рукопожатие. Вместо этого он подался вперед и обнял Тома – быстро, всего на мгновение.
– Извини, – сказал Том, – Я не хотел…
– Я знаю.
Наступило шаткое, далеко не полное, примирение, но и такой шаг значил для них много. Том метнул в мою сторону быстрый взгляд, мне показалось, не лишенный упрека, собрал инструменты и быстро вышел. Даниэль тоже посмотрел на меня: глаза под бинтами распухли до неузнаваемости, но улыбка разбитых губ говорила сама за себя. Он ушел, и Одри покинула нас почти следом за ним.
Меня потянуло на сон. Стало тепло, казалось, что во всем мире нет ни единой проблемы, которая меня касается. Пейдж гладила меня по лицу, и я забыл про покалеченную руку. Глаза закрылись сами собой, и я поддался сну на несколько секунд – так мне казалось. Проснувшись, я не сразу сообразил, где я: мне всегда нравилось такое пробуждение, ведь можно оказаться где угодно. Пейдж стояла на коленях возле кровати и, приблизив лицо, смотрела мне в глаза. Затем поцеловала меня. Какое знакомое ощущение.
– Ты пахла клубникой, я помню, – сказал я, и снова навалилась усталость – липкая, непреодолимая. Лекарства делали свое дело. В голове творилось что попало. – Прости, что я оставил тебя…
– Джесс, – позвала меня девушка, взяв за руку. Бороться со сном не было сил.
– Анна, прости. Я не хотел. Я должен был остаться там, с тобой, навсегда.
– Джесс, это я, – она снова нагнулась и приблизила свое лицо к моему. – Ты не бросал меня.
Я улыбнулся, не открывая глаз.
– И не брошу. Больше никогда не брошу друзей…
13
Я уснул в лазарете. Думаю, поцелуй был не совсем настоящим. Пейдж не особо обратила на него внимание. Когда я проснулся, она сидела рядом; судя по моим новым часам, прошло около четырех часов. Цифреблат и стрелки мягко светились в темноте под одеялом. Пейдж читала книжку.
– Привет.
– Привет, – ответила она, откладывая книгу и вставая, чтобы помочь мне приподняться на постели. – Как ты себя чувствуешь?
– Как у меня вид?
–
– Ладно, – ответил я, заливаясь краской. – А самочувствие дерьмовое.
– Чем тебе помочь?
– Достанешь билет первого класса до Австралии?
– Хм, а еще чем?
– Попить горячего.
Пейдж кивнула и вышла.
Другие пациенты спали, а может, просто казались спящими. Я не знал, насколько серьезно они ранены, но у одного была нога в гипсе. Пришла медсестра, помогла мне переодеться в чистые вещи. Наверное, их подобрала Пейдж, пока я спал: черные джинсы, черная футболка, носки и подштанники такого же цвета, кожаная куртка на молнии и ботинки – тоже черные. Одежда была вся новая, с этикетками: подарок от города, который ничего не жалел для тех, кто остался жив.
Пейдж принесла горячий чай; медсестра осмотрела мою раненую ладонь и измерила температуру. Рука болела чуть меньше, но все равно напоминала распухший кусок мяса. Носить перчатки, пока рана не заживет, Том запретил, хотя мог бы и не напоминать: натянуть перчатку на ставшую вдвое больше обычного кисть все равно не получится. Я проглотил очередную порцию таблеток. Оставаться в лазарете больше не было смысла.
– Пойдем ко всем? – предложила Пейдж.
– Давай, – согласился я. Когда мы шли по коридору, я сказал: – Извини, что сбежал утром: в смысле, не попрощавшись.
– Ничего. Я так и подумала, что ты ушел с ребятами, и обрадовалась: отцу нужно было остаться одному на какое–то время. Где вы были?
– Хотели проверить кое–что насчет выхода из города. А потом началась буря. Боб еще не вернулся…
– Да, я знаю, – сказала она, взяв меня за здоровую руку. – С ним все будет хорошо.
Я кивнул.
– Тебе идет такой цвет.
– Спасибо. Мне показалось, ты предпочитаешь брюнеток.
Разве? Я и сам этого не знал. Поэтому просто пожал плечами.
В маленькой часовне Даниэль вел молитву. Одри сидела в первом ряду. Глаза у нее были закрыты, а губы двигались – она говорила с Богом. Даниэль произнес: «Ибо Господь – судия наш». Паства закивала и заулыбалась в знак того, что все поняли слова проповедника, а вот мне ничего не было ясно. Я понимал только, как и за что они любят Даниэля: уже одно его присутствие успокаивало. И хотя даже я рядом с ним чувствовал себя увереннее, по–настоящему я полагался только на свои силы, никогда не перекладывая груз ответственности за свои поступки на других, каким бы тяжелым он ни был.
В столовой перед Томом тоже собралась группа людей. Сразу же стало ясно, что два лагеря никуда не исчезли: одни по–прежнему следовали за проповедником, другие по–прежнему прислушивались к мнению хирурга. Хотелось верить, что скоро это разделение исчезнет.
Пейдж взяла меня за руку и повела на террасу: даже крыша не защищала от снега с ветром, пурга и не думала успокаиваться.
– Снежный конец света какой–то, – сказал я, думая о Бобе: спрятался он где–нибудь или все еще на улице?