Караван дурмана
Шрифт:
Придерживая руль локтем левой руки, Громов сунул руку под сиденье, нащупал пластиковую бутылку с минеральной водой, зубами ствинтил колпачок, сделал пару глотков. Немного полегчало. Впереди вспыхнули фары встречной машины, пришлось взяться за руль обеими руками. В ночное время вполне можно натолкнуться на контрабандистов, доставляющих в Россию спирт. Если они хлебнули этого самого спирта на дорожку, то разминаться с ними следует как можно аккуратнее.
Ослепив Громова дальним светом, встречный автомобиль, оказавшийся бензовозом, растворился в ночи. Потом справа
Монотонно работал двигатель. Время от времени хрустели под колесами высохшие стебли бурьяна. Будто по чьим-то костям, разбросанным по равнине, едешь.
Промоины попадались все чаще и чаще, «семерка» то проседала до самого днища, то взлетала вверх, жалобно поскрипывая рессорами.
Пробудившийся от тряски Корольков поморгал глазами, пытаясь определить, где кончается степь, а где начинается небо. Не определил. Протяжно зевнул. Поерзал, выбирая позу поудобнее, и хрипло поделился своими наблюдениями:
– Луна как солнце, а все равно темно. Странно, да?
– В старину луну называли волчьим солнцем, – сказал Громов. – Очень подходящее название.
– Не хотел бы я жить в старину, – признался Корольков, пытаясь распрямить ноги. – Жуткие времена – набеги, междоусобицы. Того и гляди пикой проткнут или секирой рубанут по башке.
– Но и ты можешь кого-нибудь проткнуть. Или рубануть, если захочется.
– Что же в этом хорошего?
– Ничего, – согласился Громов. – В жизни вообще мало хорошего, если разобраться. Плохого куда больше. Вот попробуй припомнить все радостные моменты своей биографии, и ты убедишься, что их можно пересчитать по пальцам. Счастья с гулькин нос, зато огорчений воз и маленькая тележка.
«Семерка» проскрежетала днищем по земле, накренилась, подпрыгнула, подбросив Королькова до потолка.
– Вы рассуждаете так, будто вся жизнь из сплошных неприятностей состоит, – возразил он, предвкушая победу в затеявшемся споре. – Кто-то из великих сказал, что за каждой черной полосой обязательно следует новая…
– Еще более черная, еще более широкая, – перебил его Громов. – Я, конечно, человек маленький, но скажу тебе так: все эти теории насчет взлетов и падений яйца выеденного не стоят. Тебя несет куда-то по кочкам, швыряет как попало, а ты называешь это чередой взлетов и падений. Звучит красиво, спору нет. Но вся задница у тебя в синяках, на тебе живого места нет, а впереди все та же полоса препятствий, на которой ты однажды подохнешь.
– Разве вас… нас… заставляют преодолевать эту полосу? – Корольков поднял и опустил плечи. – По-моему, каждый живет так, как ему нравится.
– М-м, вот как? – усмехнулся Громов. – Но мы с тобой едем по этой раздолбанной дороге не потому, что нам этого так уж хочется, верно? Лично я предпочел бы совсем другой маршрут, совсем другие обстоятельства. Да и ты, полагаю, тоже. Но мы здесь, – он ударил ладонью по рулю, – именно на этом пути, именно здесь.
– Свобода выбора…
– Только не говори мне о свободе выбора, парень. Есть необходимость, есть обстоятельства,
– Кто гоняет?
– Бессмысленный вопрос. Бильярдный шар не должен проявлять любопытства. Его дело катиться.
– Я не шар, – обиделся Корольков, зачем-то оглаживая голову.
– Неужели? – прищурился Громов. – Тогда, может быть, ты игрок? И ты разыгрываешь эту партию, м-м?
Не дождавшись ответа, он умолк, глядя прямо перед собой. На его скулах набухали и опадали желваки, как будто он закусил невидимые удила. Так продолжалось пять минут… десять… пятнадцать… Пока молчание в салоне автомобиля не сделалось таким же гнетущим, как непроглядный мрак за окнами.
– Наверное, весной здесь красиво, – предположил Корольков, по-совиному вглядываясь в освещенную фарами степь.
– Да, весной природа оживает, – охотно согласился Громов. – Змеи, фаланги, тарантулы, скорпионы – всех прелестей не перечесть.
– Скорпионы, по-моему, только в пустыне водятся.
– Это по-твоему. Не думаю, что у тебя такие уж богатые познания в этой области.
– Между прочим, правильное название фаланг – сольпуги, – заявил надувшийся Корольков. – Их укус ядовит, но не смертелен.
– Тогда, может быть, тебе известно научное название степного паука-отшельника? – вкрадчиво поинтересовался Громов.
– Никогда не слыхал о таком.
– И не услышишь. Эта тварь подкрадывается к жертве совершенно беззвучно и впрыскивает не яд, а пищеварительный фермент, к примеру, в ногу спящего человека. Паучья кислота растворяет ткани вокруг укуса, так что пораженная конечность разлагается прямо на глазах. Была нога, и нет. – Чтобы скрыть улыбку, Громову пришлось заняться прикуриванием сигареты, придерживая отпущенный руль коленом.
– Как это – нет? – заволновался Корольков. – Быть этого не может!
– Мой приятель однажды заблудился в степи и напоролся на такого паука.
– Остался калекой?
– Нет, раздавил его сапогом и пошел дальше.
– Значит, все-таки спасся, – сказал Корольков с умным видом.
Та половина громовского рта, которую спутник не видел, улыбчиво искривилась. Профиль же Громова, обращенный к Королькову, сохранял прежнее каменное выражение.
– Опять не угадал, – вздохнул он. – Его застала в пути гроза. Молния – пшт! Голова у бедняги обуглилась до размеров детской, а металлические заклепки на джинсах расплавились. Так что весной в степи не соскучишься, ты прав.
– Мартовских гроз не бывает, – произнес Корольков высоким вибрирующим голосом. – А до мая еще ого-го.
– Поэт, писавший про грозу в начале мая, вряд ли бывал в Казахстане, – сказал Громов, гася сигарету в пепельнице.
– А вы?
– Приходилось однажды. Месяц в этой знойной республике болтался. Под Карагандой и еще кое-где.
– И какие впечатления?
– Яркие. Помню, однажды меня пригласили поохотиться на сайгаков.
– Верхом? – спросил Корольков.
– Зачем верхом?