Карденио

Эмар Густав

— Проклятый французишка! — прохрипел Струм.

— Да, милостивый государь, я — француз. И сумею заставить вас с уважением относиться к народу, к которому я принадлежу по рождению, и к Богу, которому я служу по убеждению. Миссионер — тот же солдат и, несмотря на смирение и терпение, которые предписывает ему сан, должен уметь заставить уважать себя. Если бы мне приходилось сносить муки и оскорбления от несчастных невежественных людей, я бы сумел стерпеть все — они невинны в своем невежестве и часто не ведают сами, что творят. Но знайте, что я как француз и священник никогда не позволю оскорблять себя человеку, равному мне по положению, офицеру,

который должен быть умственно развитым и образованным, но который вместо этого отдается презренной страсти к пьянству и нравственно пал так низко, что оскорбляет беззащитного, которому он сам должен был бы быть поддержкой.

— Черт возьми…

— Молчите! Довольно я вас слушал. Теперь потрудитесь выслушать меня не прерывая. Буду краток. Я нахожусь здесь по разрешению вашего правительства с миссией мира и благотворительности. Эти обязанности я выполняю настолько добросовестно, насколько мне позволяет слабая человеческая природа: помогаю несчастным, утешаю их, учу познавать Творца и исполнять свой долг по отношению к нему и к своим ближним, следовательно, и к вам. Я имею полное право на поддержку всего общества, особенно на вашу, так как я священник в том городке, которым вы управляете. Можете быть спокойны! Жаловаться на вас я никому не буду, но помните, клянусь вам в этом как священник и француз, что сумею заставить вас уважать себя. А теперь говорите, я вас слушаю, только поскорее. Меня призывают священнические обязанности; я давно уже должен быть у умирающей, душа которой, может быть, ждет только моего напутствия!

В душе американца происходила борьба. Только что испытанное им волнение протрезвило его. Теперь он осознал всю непристойность своего поведения.

— Как? — прошептал он с удивлением. — Ехать ночью в такую ужасную погоду?

Миссионер, внутренне улыбаясь, спокойно заметил:

— Да, майор. Мне необходимо ехать. Для священника не должно существовать преград к исполнению долга. Бог говорит ему: «Иди! » — и он идет. Будьте же добры, не задерживайте меня и сообщите причину вашего посещения.

В эту минуту незнакомец, стоявший в углу и бывший до «их пор безмолвным, свидетелем происходившего, сделал несколько шагов вперед, снял шляпу и, кланяясь миссионеру, проговорил:

— Сеньор падре, позвольте объяснить вам цель нашего {прибытия, а также попросить у вас прощения за то, что я, хотя бы и невольно, стал причиной неприятной сцены, которая здесь только что разыгралась. Поверьте, если бы потребовалась моя помощь, я выступил бы на вашу защиту.

— Вы, милостивый государь, видите, что это было совершенно излишне. Господин комендант и сам сознает свою вину передо мной.

— Да, да, — проворчал майор, в эту минуту походивший на собаку, которой только что надели намордник. — Я вел себя как ирландская скотина, а не как истинный американец.

К чести майора надо сказать, что, хотя он и был чистокровным янки, то есть пьяницей, невежей и грубияном, вместе с тем он обладал некоторыми хорошими качествами: у него было честное сердце и при умелом обращении он оказывался добродушнейшим человеком.

— Слушаю вас, милостивый государь! — продолжал миссионер.

— Видите ли в чем дело, сеньор падре, — заговорил незнакомец. — Всего два часа тому назад я приехал из Галвестона и привез очень важные письма, которые хотел бы передать вам и вместе с этим попросить у вас маленькую аудиенцию. Мне нужно просить вашего совета и помощи в очень серьезных делах, которые касаются лично меня. Вот почему, господин аббат,

я решился, несмотря на столь поздний час, просить майора Струма проводить меня сюда и представить вам. Мог ли я предполагать, что это даст повод к скандальной сцене? Иначе, конечно, я отложил бы свой визит до завтра и представился бы сам!

— Хм, хм, — проворчал майор, — лежачего не бьют! Сознаюсь, я вел себя как ирландская скотина… Кажется, теперь господин аббат ничего больше не может от меня требовать.

— Хорошо, хорошо, господин майор. Не будем ворошить былое.

— Будьте добры, сеньор падре, — вновь заговорил незнакомец. — Ответьте, пожалуйста, сможете ли вы исполнить теперь мою просьбу?

— Сожалею, милостивый государь, но сейчас никак не могу уделить вам внимания. Вы уже слышали, у меня спешное дело. Я должен немедля отправиться в дорогу.

— Да-да, поезжайте, аббат, — вставил комендант. — Хм, тьфу… Кажется, я вас уже не задерживаю. А все-таки у вас крепкие кулаки.

— Милостивый государь, — улыбнулся священник незнакомцу, — я надеюсь вернуться назад поутру и тогда буду к вашим услугам.

— Бесконечно вам благодарен, падре, — проговорил, кланяясь, незнакомец.

— Хорошо все, что хорошо кончается, — сказал майор. — Однако и нам пора отправляться восвояси. А все-таки вы, хотя и сыграли со мной злую шутку, славный малый. Кулаки-то у вас крепкие. Черт подери! Ну да я еще отомщу вам!

— Вы собираетесь, майор, мстить мне? — проговорил, пряча улыбку, священник.

— Ну да уж вы увидите… хм, тьфу. Спокойной ночи, аббат… Черт!.. Прощайте, тьфу, хм, хм.

Глава IV. ПОЯВЛЕНИЕ ПЛАМЕННОГО СЕРДЦА

Владения дона Мельхиора находились, как мы уже говорили, всего в двух лье от огромной пустынной территории, заселенной исключительно индейскими племенами. Здесь они совершенно свободно охотились и воевали друг с другом, лишь изредка сталкиваясь с белыми охотниками, забредавшими сюда даже из Канады.

Владение дона Бартаса было весьма обширно и простиралось по берегам реки Нуэсес на многие лье. Оно состояло из густых лесов, лишь кое-где уступавших место роскошным, никогда и никем не скашивавшимся лугам, поросшим травой высотой шесть — восемь футов. На лугах паслись огромные стада почти одичавших на воле лошадей и быков под надзором вакерос, то есть пастухов.

Там и сям под защитой утесов и холмов виднелись ранчо и хижины работников плантатора. Около них располагались громадные поля кофе, сахарного тростника, бахчи с арбузами и дынями, посадки хлопчатника. На этом как бы заканчивалось вмешательство человека в естественную жизнь. Дальше начиналась первозданная природа, дававшая приют оленям, ланям, антилопам, там паслись бизоны, рыскали койоты — красные волки прерий, — ягуары, пантеры и даже медведи.

Мириады разнообразнейших птиц оглашали своим пением пространство, а по деревьям лазали опоссумы, прыгали серые белки и обезьяны всевозможных видов.

На илистых берегах рек и болот, лежа в тине, грелись на солнце безобразные кайманы, меланхолично наблюдая за великолепными черными лебедями, плавно скользящими по воде. Воздух беспрерывно оглашался пронзительными криками кондоров и орлов-ягнятников.

И все это необозримое владение, превосходившее размерами некоторые французские департаменты, было собственностью одного человека, вовсе не слывшего богачом, ибо в Америке богатства, сосредоточенные в одних руках, часто достигают значительных размеров.