Карнавал страха
Шрифт:
Доминик переменился. Отовсюду из его большого тела торчали, блестя в огнях, острые лезвия. Все – от крупной головы до больших ног – ощетинилось кинжалами, острыми шпагами, кривыми саблями и кухонными ножами. Сотни острых колющих предметов кровавили его кожу, будто огромный арсенал изнутри пробивался наружу к свету.
– Великий Каррик – человек тысячи ножей, – выкрикивал зазывала на возвышении, указывая на Доминика. – Единственный человек в мире, который растит внутри себя ножи и сабли…
Мария отшатнулась, будто ее ударили по лицу, и схватила Гермоса за
– Да-да, смотрите, господа, – продолжал клоун, – как ножи прорастают сквозь кожу…
И действительно, отовсюду из кровоточащих ран росли лезвия, некоторые показались на несколько дюймов, другие – уже вылезли целиком, и все неумолимо – небыстро, но заметно – продолжали вылезать и вылезать, пробивая кожу в новых и новых местах.
– Отличные ножи, как и положено мяснику, – продолжал зазывала. Он приблизился к Доминику, ухватился за один из выросших кинжалов, потянул его на себя, заставляя мясника скривиться от боли, и вынул его наружу. Доминик задрожал, глаза, как у безумного, заметались по его мясистому лицу.
Высоко подняв окровавленное оружие, маленький человечек улыбаясь закричал:
– Нож, который может перерезать горло или вонзиться в живот, он и кость может перерубить. – А потом для пущего эффекта сделал вид, что хочет заколоться, и приставил нож к своей впалой груди. Показав зрителям маленькую пантомиму, он вытер острие об уже окровавленную тунику. – Десять лоринов и грош за большой нож, – объявил он.
Гермос отвел Марию в тень.
– Что его могло так изменить? – громко спросила она.
Гермос, качая головой, не мог отвести глаз от чудовища на помосте. Сине-черный ошейник опоясывал шею Доминика. Узкие полосы черно-серой кожи разбегались от него вниз по груди и вверх к подбородку.
– Ошейник. Тот, о котором говорил Моркасл, – шепотом объяснил он. – Он сжег его.
Выражение лица Марии стало жестоким. – Это волшебство.
– Везде, где они ранили его, теперь выросли ножи и сабли, – добавил Гермос.
– Помнит ли он, кто он? – удивилась Мария дрогнувшим голосом. – Может ли он говорить?
Услышав ее вопрос, карлик-зазывала покинул гудящую от любопытства толпу зрителей и приблизился к слепой, неся перед собой нож.
– Уверен, что он вырастит еще не один, и получше, – произнес он. – Между прочим, он был совершенно ошарашен, когда его привезли сюда. Он настоящая находка. Кстати, ты не хочешь купить этот очаровательный нож?
Уводя женщину из толпы, Гермос подхватил ее на руки. Она не замечала ничего вокруг – ни его, ни зрителей, опасливо отступивших, чтобы дать им дорогу. Ее невидящие глаза были широко открыты и белы, как у кролика в клетке.
Гермос вновь вышел на широкую главную аллею.
– Не волнуйся, Мария, – приговаривал он, – он не может причинить тебе боль. Все позади.
Мария с нервной улыбкой, покусывая губы, ответила:
– Это другое, – она покачала головой, ее подбородок начал дрожать. – Это совсем другое. Разве ты не видишь, Гермос?
Великан заглянул в ее белые глаза.
Как будто она могла видеть его внимательный взгляд, Мария отвернулась и сказала:
– Он
– Я защищу тебя…
– Да нет! – настаивала она напряженным голосом. Оттолкнув великана слепая встала на землю, а потом держась за его ноги, подняла покрасневшее лицо вверх. – Такое, наверное, случалось и раньше. Они пытали Доминика, а потом бросили его к нам. Интересно, сколько здесь еще бывших преступников. Не убийца ли и сам хозяин Карнавала?
С трудом переварив слова Марии, Гермос потрясенно уставился на нее, не веря своим ушам и отталкивая от себя страшные подозрения. Мимо прошел какой-то добрый крестьянин с семьей, пронеслась, подняв тучу пыли, повозка, запряженная несколькими кентаврами.
– Может быть, доказав, что Доминик невиновен, мы найдем настоящего виноватого, – продолжала Мария, – и тогда магический приговор утратит силу. Это был не его след в моей комнате. Другая рука. Кто-то отрубил ему палец. Кто-то порезал ему спину. Мы должны узнать, кто это сделал.
Глаза великана потемнели, пока он вглядывался в ее лицо.
– Как?
Выражение лица слепой стало мрачным.
– Не знаю. Это мог быть кто угодно. Настоящий убийца мог находиться в толпе возле моего вагончика, пока я разговаривала с жандармами. Это мог быть один из жандармов. Им может оказаться и Кукольник. Убийца знал, какие улики ведут нас к преступнику. И… – она едва смогла выговорить дальнейшее:
– зная все, он, наверное, уже знает и то, что мы сейчас обнаружили.
– Великий Кин-са! Так мы никогда его не найдем, – простонал Гермос.
– Нет, найдем, – ответила Мария, и неожиданная надежда прозвучала в ее голосе. – Мы узнаем все, когда Карнавал закроется, в предрассветный час.
Ночь была длинной. Очень длинной и заполненной лицами, лицами, лицами. Голоса все еще эхом отдавались в его голове. Они звучали громко и отчетливо. Но он знал, что сейчас их нет рядом. Это было другое место – не то, где вокруг кружили и кружили люди и мешались лица. То место было шумным и ярко освещенным, на пол был насыпан песок, и вокруг помоста роились тысячи лиц, горя двумя тысячами глаз. Здесь все было не так. Здесь было тихо, темно, все кругом завешано тканью, и было лишь одно лицо и одна пара глаз.
Но тысячи ножей никуда не исчезли.
Они впивались в него, прорастали изнутри, прорываясь наружу. Они торчали из всех ран его усталого тела. Когда он делал шаг, то острие, вылезающее из одной ноги, могло ранить другую ногу. Поэтому его возили в повозке, носили туда-сюда, как корзину с яблоками. Сначала его поместили в одно место, потом перевезли в другое, оба раза, когда его извлекали из повозки, ножи вонзались в тело и падали на землю. Он был просто набит, нашпигован ими. Он пытался стряхнуть лезвия, освободиться от ножей, но всего парочка упала в песок, остальные же никуда не исчезли.