Карта императрицы

Вересов Дмитрий

— I don't know. [3] — К англичанину вернулось поколебленное было спокойствие, щеки его пришли в нормальное состояние.

— Мистер Стрейсноу, — мелодично проворковала на хорошем английском Брунгильда, одаривая всех легкой улыбкой, обращенной к каждому и ни к кому конкретно, — теперь мы не сможем войти в храм, и вам не удастся досмотреть до конца пасхальную службу. А вы так мечтали об этом!

— Позвольте, позвольте, — рядом с англичанином вновь возникла массивная фигура в серой шинели, — простите, если мы вас напугали. Но, мадемуазель,

вы так прекрасны, что вы меня поймете. Христос Воскресе!

3

Не знаю (англ.).

Брунгильда сделала шаг назад — несмотря на угрызения совести, ей вовсе не хотелось христосоваться с неизвестным господином в серой шинели. Клим Кириллович взял ее под руку и встал между ней и настойчивым незнакомцем.

— У вас ничто не пропало? — участливо спросила Мура англичанина и, засмеявшись, повторила свой вопрос по-английски.

— Как вы, милая барышня, можете в такую минуту, в такой час, в такую ночь задавать такие вопросы? — обиженно воскликнул, не дав англичанину ответить, Модест Багулин. — Мы не воры, не карманники. Мы серьезные люди. Таланты в своем роде. И ваш мистер Стрейсноу нас потряс. Правда, Роман?

— Позвольте объясниться, — голос господина Закряжного стал любезным и вкрадчивым, — нынче внешность только для прикрытия внутренности существует. Вы на мою шинель не смотрите! Это я в образе! Имею честь представиться — лучший художник двадцатого века — Роман Закряжный! Лучший портретист России! Вы не видели моих работ? — Выдающийся художник современности уставился на новых знакомцев в ожидании восторгов, но, не обнаружив на их лицах ничего, кроме некоторого любопытства, стремительно выдохнул: — О, жаль! Они выставлены в галереях Москвы и Рима, но в основном украшают частные коллекции! И члены императорской фамилии не гнушаются почтить меня своими заказами.

— Доктор Коровкин, Клим Кириллович, держу частную практику, — уже более миролюбиво ответил спутник профессорских дочерей, которому доводилось слышать имя эксцентричного художника от своих весьма уважаемых пациентов. — Вместе со мной Брунгильда Николаевна Муромцева, пианистка, и ее сестра Мария Николаевна, бестужевская курсистка.

— О, весьма польщен, — склонился Закряжный, — позвольте вашу ручку.

Он приложился своими смешными усами к перчаткам Брунгильды и Муры.

— Разрешите и мне представиться. — Перед доктором и барышнями возник, как будто из-под земли, вытянув руки по швам, малорослый толстячок. — Багулин, Модест Макарович, агент российского страхового товарищества «Саламандра». Поклонник всего возвышенного.

Мура приветливо улыбнулась толстяку, смешно шаркнувшему коротенькой ножкой в галоше, и перевела взгляд на Закряжного.

— Чего же вы желаете, господа, от мистера Стрейсноу?

Услышав свое имя, англичанин, вопросительно поглядел на Брунгильду. Она, порозовев, ободряюще кивнула своему английскому другу.

— Пустяки, ничего особенного, — оскалился Закряжный, и Мура вздрогнула от его жесткого черного взгляда, подчеркивающего ненатуральность широкой улыбки. — Мы пытались объяснить господину Стрейсноу, что хотим пригласить его в гости ко мне в мастерскую, но не смогли.

— Зачем

же он нужен вам в мастерской? — удивился доктор Коровкин.

— Вы все поймете, дорогие господа, если будете так добры, что не откажете мне в маленькой просьбе — и в эту святую ночь, в пасхальную ночь, ночь всеобщей любви и прощения, соблаговолите вместе с господином Стрейсноу посетить мою скромную мансарду… Вы все поймете, вы не пожалеете! К тому же у меня уже и стол накрыт — разговляться пора… Не откажите страдальцу — по-христиански, по-православному, сжальтесь.

Казалось, Закряжный готов был упасть на колени перед доктором Коровкиным и его спутницами.

— А в чем состоит ваше страдание, господин страдалец? — лукаво спросила Мура, едва сдерживая смех, — очень забавно перевоплощался человек в задрипанной шинели.

— А в том, милая моя панночка, — умильно пропел модный портретист, — что мне нужна модель, настоящая модель! Помогите бедному таланту! Не губите!

Все невольно рассмеялись.

— Господин Закряжный! — раздался вдруг откуда-то сбоку звонкий девичий голосок.

Случайные собеседники дружно оглянулись, с гранитных ступенек храма они увидели чудом пробравшийся сквозь толпу экипаж.

— Прошу прощения, одну только минуту, — поспешно бросил Закряжный и бегом помчался вниз по пологим ступеням.

Добежав до экипажа, он начал что-то быстро говорить и размахивать руками, затем открыл дверцу и помог седокам сойти на землю. Потом заспешил обратно, часто оглядываясь на следовавших за ним: на пожилую пару и более всего на стройного молодого человека в форме чиновника Ведомства Императрицы Марии и на юную девушку, хрупкую, изящную, едва достающую ему до плеча.

— Господа, господа, — запыхавшийся художник остановился перед оставленным им обществом, — сегодня воистину чудесная ночь. Позвольте вам отрекомендовать — действительный тайный советник, господин Шебеко, Ермолай Егорович с супругой, Прасковьей Семеновной. И их внучка, Катенька, Екатерина Борисовна Багреева, Катенька — фрейлина Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны. И, наконец — служащий Ведомства Учреждений Императрицы Марии Федоровны, Дмитрий Андреевич Формозов.

— Христос Воскресе! — вразнобой воскликнули все вместе.

— Здравствуйте, Клим Кириллович, Христос Воскресе. — Неожиданно для художника супруги Шебеко первыми облобызали доктора Коровкина.

— Воистину Воскресе, — доктор с улыбкой оглядел стариков, — что-то давно вы меня не беспокоите, да видать и к лучшему, выглядите вы прекрасно.

— Так это заслуга нашей Катеньки, — довольно произнес Ермолай Егорович, — она перебила вашу практику. Лучшее лекарство для нас — юная душа рядом. Как вышла из Смольного института, так и солнышко засияло в нашем доме.

— Ермолай Егорович похлопотал, и Катеньку пожаловали во фрейлины Вдовствующей Императрицы… Я и рада, ей надо быть в свете, надо пользу обществу приносить, — просияла супруга действительного тайного советника.

Доктор Коровкин с явным удовольствием смотрел на юное, с нежным заостренным подбородком, личико Кати, которая, казалось, вся светилась радостью и добротой. Девушка без стеснения потянулась к доктору — и Клим Кириллович, склонившись и взяв ее за руку, трижды коснулся пересохшими от волнения губами благоухающих фиалками щечек.